ЛИХОЛЕТЬЕ
Рассказ о детях войны, безутешных вдовах победившей страны.
Посвящается маме Александре Афанасьевне
Свыше 18-ти миллионов детей лишились отцов и очень важно знать о жизни матерей, которая была отдана подрастающему поколению без остатка. Это был безусловно подвиг, длиною в жизнь, достойный подвигу фронтовиков, добывших победу.
В зрелые годы, едва я взялся за перо, мне захотелось написать о времени лихолетья, когда воевала и выживала страна. Мне вспомнилось все: и как эвакуировавшись на Урал из разоренного села Псковщины смогли привезти с собой корову, и как мать шестерых детей в нужде и хлопотах билась каждый день, и как принимала новую жизнь безотцовщины.
Всю жизнь сполна ты отдавала детям,
Их шестеро – себя не берегла,
Последнего родила на рассвете
И пуповину резала сама…
С тех пор за каждый день
Должна ты биться
И побеждать – бороться до конца!
Самой-то было лет едва за тридцать.
На фронте муж, а дети без отца!
Здесь тишина на Северном Урале
Война бушует там, в родном краю,
Дни тяжкие замучили, достали
В них выжить шанс в очередном бою…
Рыжуха
Утром Рыжуху не пустили в поле. Напрасно рвалась она к выходу вслед за давними подружками — Звездочкой и Жилкой, которые, проходя мимо ее двора, затеяли игру с собаками. Рыжуха несколько раз недоуменно промычала и стала ждать.
Когда появился хозяин с веревкой в руках, корова насторожилась. Она знала, что обычно ему нет никакого дела до нее. Хозяин привязал за рога веревку и повел Рыжуху к оврагам. Рыжуха терялась в догадках, но покорно переставляла ноги. Они миновали извилистые деревянные мостки и повернули к пустырю, где одиноко возвышался сарай, окруженный забором. Коровы боялись этого места и обходили его стороной.
Еще издали, Рыжуха услышала храп загубленной коровьей души, а вблизи сарая, свистящего щелями старых бревен, почуяла запах крови и, отчаянно мотнув головой, заупрямилась, упершись всеми четырьмя ногами. Над ухом коровы раздался резкий щелчок кнута…
Дома, тихо плача, мать увязывала пожитки, а ребятишки, вечные забияки, и сейчас были в своем репертуаре: барахтались, смеялись, ссорились и тут же мирились. Юрка, бесившийся пуще других, давно заслуживал доброго подзатыльника. Оставленная без внимания маленькая Лидочка, замочив штанишки, хныкала. Но мать ничего не слышала: Рыжуха не выходила у нее из головы:
— Без молока останутся ребятишки… Ох, и хватим горюшка! — сокрушалась она. — Будь ты проклята, война! Столько народа порешить, сорвать с места… И куда ехать? Что будет с нами там, на далеком урале? Кто нас ждет?.. Ребятишек-погодков — пять головушек. Нарожала на свою кручину. А мужика-то не пощадят, забреют, как пить дать, на войну заберут.
Она хваталась то за одно, то за другое, но все валилось у нее из рук.
— Ничего не дадут взять, проклятущие! — в отчаянии она заламывала руки. — Вещи-то ладно, дело наживное, а Рыжуху, стельную, под нож… Эх, горюшко-то и грех великий!..
Вдруг среди ребячьего гомона она явственно услышала родной, до боли знакомый голос своей коровы.
— Почудилось, ей-богу, почудилось, — перекрестясь, прошептала мать.
Голос Рыжухи послышался снова. Хозяйка узнала бы его из тысячи голосов. Как ужаленная, сорвалась она с места, распахнула окно, крикнула радостно:
— Рыжуха! Ей-богу, Рыжуха!
Рыжуха, замычав, словно подтверждая, что это действительно она, потянулась к ней мордой. На рогах болталась веревка.
— Рыжуха, моя дорогая! — высунувшись в окошко, мать обняла ее за шею и стала целовать. — Убежала, вырвалась. Умница ты моя… — не в силах сдержаться, вдруг громко зарыдала.
Замерли, притихли ребятишки.
— Мама, посмотри, — сказал старший, десятилетний Павлуша: — Рыжуха тоже плачет.
Из фиолетовых глаз коровы и впрямь катились крупные слезы.
— Не отдам Рыжуху! Что хочешь делай, не отдам! — напустилась мать на отца, как только тот переступил порог дома.
— Да разве я по доброй воле, Шура? — оправдывался отец. — Сама знаешь, скотину брать с собой не велено, и живой оставлять нельзя, чтоб врагу не досталась. Вот и раскидывай, как тут быть…
И все же во второй раз вести корову на живодерню не поднялась рука. А наутро пришла новость.
— Вы слышали, слышали? — говорили друг другу селяне радостно: — Коров-то разрешили брать с собой. Пусть это и хлопотно, а того стоит. Детишки в лихую годину не пропадут с коровой-то.
— Слава тебе, Господи! — перекрестилась мать. — Смягчил ты чье-то жестокое сердце. А мы едва не загубили свою кормилицу…
На утренней дойке Рыжуха не дала молока. Напрасно хозяйка массировала вымя: на дно подойника упали лишь слабые, вымученные струйки.
— Ну что ты, моя хорошая? Испугалась вчера, вот молочко и пропало, — мать встала с пустым ведром и погладила Рыжуху. — Не бойся, моя дорогая, все уладится.
На крыльцо вышел отец.
— Что случилось, Шура?
— У Рыжухи молоко пропало.
— Как пропало?
Ребятишки повылазили отовсюду, уставились им до всего дело есть.
— А может она яловая? Сама в запуск пойти решила?
— Нет, Ванька-косоглазый сказывал: гуляла. Я где-то и число записала. Корова старовата, конечно, но чтобы сразу яловая — так не бывает.
— Ванька-косоглазый мог и ошибиться. Ты вспомни, у бабки Ярихи в позапрошлом году заяловела, хоть и гуляла, — возразил отец, добавив досады.
— А ну тебя! Знаешь ты! — мать махнула рукой и пошла в дом. — Перепугал ты ее вчера до смерти, вот молоко и отсохло. Молоко пили вчерашнее. Мать делила последнее, разливала по кружкам. Юрка выдул все залпом.
— Еще, мам! — со следами молока на губах полез с кружкой снова.
— Куда ты? Больше нет. Я кому говорила жми на хлеб, пей шильцем? — убирая кринку, строжилась мать.
— Шильцем, шильцем!.. Я делаю губы шильцем, а рот сам открывается, — от обиды Юрка отвернулся к окну.
Брата пожалела Лидочка. Ей было три годика. С большими глазками и косичкой она скакала по дому, как мячик, и везде успевала.
— А я могу, — подскочила она к Юрке. — Шильце такое, смотри! — она сложила губки. Ее маленький ротик сделался трубочкой. Лидочка приложилась к молоку и тут же убрала кружку. Довольная, откусила хлеба. — Возьми, попробуй! Юрка нехотя взял кружку, сделал губы так, как показала Лидочка, и припал к молоку, с каждым глотком задирая кружку все выше и выше.
— Отдай сейчас же! — привстав на цыпочки, Лидочка протянула ручонки, но не достала до кружки и заплакала. — Ма-ма, Юрка обижает!
Мать гремела в сенцах ведрами и не слышала. К счастью, появился Павлик. Он нес дрова и сразу все понял. Бросив поленья, ухватил Юрку за ухо.
— А-а-а! — завопил тот.
— Что за шум, охальники? — вернулась мать. Чем-то раздосадованная, она глазами обшаривала комнату.
— Где ремень?
— Пашка мне ухо чуть не оторвал! — канючил Юрка.
— В собачью шерсть обросли! Где ремень? — когда мать произносила это ругательство — добра не жди. Юрка примолк, но исподтишка улыбался; прошлый раз он подглядел, где ремень, и перепрятал его.
— Ох, найду! — шумела мать. Ее гнев угасал. Павлик смотрел вслед уходящей матери.
— Достается мамке, не присядет, не доест, грозится больше, — рассуждал он по-взрослому. — Ну, Юрка, ты у меня получишь!
Юрка между тем пристал к двухлетнему Николке, который стоял у печки, держа в руке конфету.
— Ты почему не ешь конфету? — с напускной строгостью спросил Юрка.
— Поиграю и съем, — подумав, ответил Николка.
— А мне не дашь?
— Не дам, ты противный.
— А может, дашь?
— Не-е, — отказал, было, Николка, но передумал: — А вот скажешь «Котинька» — дам.
— Ох, и чудак ты, Николка, дался тебе этот «Котинька»! — рассмеялся Юрка. — Ну, хорошо, трудно мне, что ли, я говорю: «Котинька»! А теперь давай конфетку.
— На! — Николка разжал кулачок. Юрка подержал конфету, лизнул и, поняв, что переборщил, вернул братишке.
— Мне такая не нравится, ешь сам!
Стоя в хлеву, Рыжуха думала свою думу. Она не могла взять в толк, почему все так повернулось. Хозяин стал недобрым и хотел ее погубить. А вот хозяйка плакала, хоть и помочь не могла. А тут еще, как нарочно, пропало молоко. Ей представился луг, поросший сочной зеленой травой. «Ничего, — подумала Рыжуха, — молоко вернется».
Но утром ее опять не пустили в поле. А хозяин, которого она всегда недолюбливала, вновь затевал что-то неладное. Рыжуха насторожилась, но, ощущая тяжесть вымени, обо всем позабыла и стала с нетерпением ждать хозяйку с подойником.
Нет, не зря беспокоилась Рыжуха. На следующий день, ранним туманным утром, ее вывели из стойла, веревкой привязали за рога к повозке, которую сверх меры набили тюками, а сверху усадили ребятишек. Хозяин тронул за вожжи.
— С Богом!
Рыжуха вместе со всеми двинулась в путь. Лишь одно утешало корову — рядом шла ее дорогая хозяйка. Впереди понукал лошаденку хозяин. Рыжуха не смотрела в его сторону. Она шла медленно, понуро. Колеса тяжелой телеги вязли в грязи, скрипели.
Ничего не понимала корова. Давно позади осталось капустное поле, где она любила пастись поздней осенью, когда кочаны убраны, а они все шли и шли. Рыжухе хотелось остановиться, пощипать у дороги еще зеленевшую на обочине травку, но повозка неумолимо волоклась все вперед и вперед. Рыжуха подумала о будущем своем теленке. Появится ли он на свет? Раньше она ждала телят в своем уютном хлеву. А что будет теперь? Сумеет ли уберечь своего детеныша от бед, что навалились разом, да, видно, надолго?
Какой уже раз вспоминала она свой хлев, теплое, уютное гнездышко, и тосковала о нем. Там, думая о лете, коротала она долгие ночи глухозимья, готовясь сделать себе и хозяевам дорогой подарок. О, как любила она своего детеныша! Дрожащего и сырого, едва появившегося, но уже пытавшегося встать на ноги, она ласково облизывала, пока хозяева не уносили его в избу, чтобы тот не замерз в хлеву. Рыжуха то и дело поглядывала на косогор и прощалась с родными местами. Шли молча, каждый думал о своем, и потому не сразу заметили, как подкралась огромная туча. Закрыв полнеба, она долго пугала своей свинцовой тяжестью, прежде чем уронила первые капли. Поутихли, сбиваясь в кучку, ребятишки. Мать бросилась к повозке. Как наседка над цыплятами, хлопотала, кружилась она, пока над головами не появилась накидка.
— Держите крепче, чтоб ветром не сорвало! — наказывала она, вручая каждому край брезента. Отец, чувствуя на спине холод дождевых струй, поторапливал выбивавшуюся из сил лошаденку. Глянув на укрытых ребятишек, остался доволен.
— Крепись, Шура! — крикнул он матери. — Конец близок.
Сквозь шум дождя вдалеке послышался гудок паровоза.
— Да иди же ты скорее! — в сердцах отец дернул вожжи. Недовольный, прошелся хлыстом по крупу лошади.
Лошадь рванула, шарахнулась. Колеса угодили в месиво, осели. Телега встала.
— А чтоб тебя! — Отец бросил хлыст и принялся перетаскивать от дороги детей и поклажу.
— Передохни, Иван, — сказала жена тихо. — Пожалей скотину. — Покорная судьбе, она отвязала Рыжуху. Изголодавшаяся корова напала на пожухлую травку.
Дождь поливал и поливал, а Рыжуха, оголодавшая, не обращала на него никакого внимания.
— Моя дорогая! Заморили, загнали! — жалела хозяйка и тихо плакала. Дождь смывал слезы, а мать, дав себе волю, обливалась ими. — Ребятишки-то голодные! — спохватилась она. Забыв про усталость, отыскала испеченный в дорогу подовый хлеб. Стала ломать его и совать в протянутые ручонки. Нюрочке посыпала хлебец сахарком. — Ешьте, скоро поезд. «Там будет сухо и тепло», —говорила она, а про себя думала: «Ничего хорошего теперь не будет. Мы — беженцы, каких много, и никто не ждет нас».
Дождь затихал. Наконец, управившись с делами, отец присел, слепил кое-как из размокшей газеты самокрутку, затянулся.
— Ишь, как уминает! И дождь нипочем, — он чувствовал себя виноватым перед коровой и пытался хоть как-то загладить вину. Но Рыжуха не подпустила даже тогда, когда он подошел с хлебом. — Осерчала, осерчала-то! — вздыхал отец.
Лошаденка понурая, запряженная в телегу, смотрела тоскливо и обреченно. От нее шел пар. Отец отломил ей краюху. Мягкими губами брала, снимала она, благодарная, гостинец с ладони. Проталкивая через удила, елозя зубами, отправляла его в рот.
— Ну, пора, не опоздать бы к поезду. — отец потрепал кобылёнку по гриве и взял вожжи:
— Трогай, каурая!
Рыжуха настроилась на долгий путь и потому удивилась скорой остановке. «Отчего здесь так много людей и повозок? А что тут делают коровы?» — читалось в ее широко раскрытых глазах.
И совсем странно было то, что все сгрудились вблизи маленьких почерневших домиков на колесах, неприятно пахнущих мазутом. Грозным страшилищем, пускающим клубы дыма, был паровоз. Рыжуха настороженно покосилась на него, но скоро поняла, что никто не боится этого железного зверя, и успокоилась. «Трава, наверное, должна быть там, у деревьев», — отвлеклась она и стала искать глазами хозяйку, чтобы та отвязала ее. Но хозяйка хлопотала среди тюков и ребятишек. Рыжуха перевела взгляд на своих сородичей: не отыщется ли кто из подружек? Она позвала протяжным мычанием, но вокруг были совсем незнакомые коровы.
— Рыжуха, в вагон! — услышала она голос хозяина и вздрогнула, мотнув головой: «Чего он хочет? Что опять затевает?» Отец попробовал было тянуть Рыжуху за веревку, но корова уперлась — и ни в какую.
— Шура! — крикнул отец. — Веди сама. Мне она не дается. Ишь, набычилась!
— Что ты выдумал? Рыжуха добрая. А обозлилась — поделом тебе. — Мать подошла к корове. — Моя дорогая, хорошая! Пойдем вместе!
Рыжуха сразу же подалась. Они пошли рядом, хозяйка и корова, как две задушевные подружки. Хозяйка держалась за шею кормилицы, что-то говорила, а та, доверившись, склонила голову в ее сторону, вслушиваясь в каждое слово. Она все понимала.
— Не бойся, моя дорогая. Мы будем вместе, рядом, и я тебя не брошу.
Отец улыбнулся, засмотревшись на них.
— Ох, и хитра животина! Шагает, что по команде, и никакого тебе кнута. Надо же!..
Тем временем Рыжуха уже стучала копытами по дощатому настилу. Оказавшись в вагоне, коровы толкались, напирали к выходу.
— Сена! Коровам сена! — кричал, полошился кто-то. Забегали, засуетились люди. И тут, пахнув июньским лугом, к ногам коров упали будто с небес щедрые охапки клевера.
— Ешьте вволю, все равно останется, зря только косили. Эх ма!
Коровы набросились на корм, утихли, а поезд словно того и ждал, крадучись, понес их от родных мест. Вагон вздрагивая на стыках, набирал ход, торопился, но буренки ничего не замечали. Они жадно поглощали душистое сено.
В урочище Талое поезд, выскочив на берег болотистой речки, круто взял влево. Коровы устояли, но сбились в кучу. Только теперь они поняли, в какую западню попали. Одна за другой тревожно и тоскливо замычали они, а затем без удержу затянули все вместе. Над полями неслась, сливалась с грохотом поезда, скорбная коровья песня.
День зарождался медленно, в предрассветных муках. С трудом пробивая облака, свет застрял в тумане, а потом еще долго оставался тусклым в жидких перелесках, прежде чем одолел ночь.
В душном, нашпигованном людьми вагоне, мать не сомкнула глаз. Лишь под утро она задремала, но тревожно, чутко, чтобы слышать каждый вздох ребятишек. Время от времени поправляла их, неловко уснувших, и гнала из головы тяжелые мысли.
Отец много курил. Осторожно пробираясь в тамбур, вглядывался в лица. Объятые сном, они были печальны. Вдруг послышался гул воздушных стервятников. Бросив самокрутку, он подался в вагон. А вой вражеских самолетов уже будил спящих. От боли в ушах закричали ребятишки:
— Ма-ма!
Жуткий свист снаряда пронесся, разорвал пространство. Удар сотряс землю, качнул вагон. Сбавляя ход, поезд пошел тише, а потом остановился вовсе.
— Бежим! — сгребая ребятишек, давя друг друга, люди кинулись к выходу.
— Господи, помилуй! Боже милосердный, спаси нас! — крестясь на бегу и прижимая к груди Нюрочку, шептала мать. Отец нес двоих и узел в придачу. Старшие молча бежали рядом. На пригорке, у кривой березы отец споткнулся и упал на землю.
— Все, Шура, хватит. Нет мочи. Загнал дыхалку — хоть помирай, — отдышавшись, добавил:
— Коль на роду написано, беги не беги — не отвертишься.
Рядом ухнуло. Вздрогнула, сыпанула земля.
— Бог миловал — жить будем, — сказал кто-то, когда утихло.
— Нет никого, улетели гады! Вставайте! — донесся крик начальника эшелона.
Поднимались медленно, не веря, что пронесло.
— Что это было, пап? — Юрка дернул отца за рукав. — Когда бежали, я оглянулся, а там как ухнет, вагон разломало. Пламя как кинется! У-ф-ф! —раздувал он щеки. — Сам видел.
— Сынок, это война! — только и нашел, что сказать отец. А Юрка уже лез на глаза матери:
— Мам, я видел — коровы скакали. Прямо из вагона. Одна как прыгнет, но не устояла, там и осталась. А остальные прямо по ней: — Жух! Жух!
— А Рыжуху-то видел? Куда подевалась? Не дай Бог, погибла, — всполошилась мать. — Рыжуха, Рыжуха! — стала кричать она во все стороны.
— А Рыжуху не разглядел, не было, — ответил Юрка.
— Может, не увидел? — спросила мать.
— Нет, что ты, Рыжуху я знаю, как свои пять пальцев, увидел бы сразу, — Юрка даже всхлипнул.
Лишь к сумеркам беженцы вернулись к вагонам. Пожар угас. Пахло гарью. К ночи запылали костры. В темноте раздавались голоса хозяек, зовущих своих коров. Для каждой семьи корова была важнее всего, и потерять ее значило лишиться единственной кормилицы.
— Мама, коровы вернулись! — неся радость, прибежал запыхавшийся Павлик. Рыжуху искать не пришлось — она сама подошла и незаметно ткнула мохнатой мордой свою хозяйку: «Вот, мол, нагулялась и принесла молока полны бока», — как бы хотела этим сказать Рыжуха.
— Вернулась! Как хорошо — вернулась! — обрадовалась мать и захлопотала с дойкой.
Утром беженцы двинулись на восток пешим ходом. Вереница людей и коров растянулась вдоль рельсов. «Дойти бы до ближайшей станции», — думал отец, усаживая на себя Лидочку сзади, а Николку спереди. На корову нагрузили тюки.
В вечерних сумерках мелькнул огоньком полустанок. Пыхтя и повизгивая гудком, беженцев встречал поезд. «О нас думают, нас встречают!» — в сердце матери колотилась радость.
Еще плотнее, чем прежде, набились в вагоны.
— Не дай Бог испытать такой страсти. Помилуй нас, Господи! — молилась мать.
Сквозь окна вагонов зачастили холмы и овраги — предгорья Урала. А сами горы маячили, толпились вдалеке, не спеша навстречу. Далекая сторонка… Так вот он какой, Урал!..
Насыпи и мосты поднимали поезд над извивающимися речушками.
— Красота-то какая!
Причудливым караваном у горизонта зашевелились, двинулись горы. На повороте одна гора подошла вплотную. Головокружительная крутизна!..
А колеса все стучали, стучали. Буксир пыхтел, исторгая клубы черного дыма. Перед баржей поднимался водяной вал. Буксир по прихоти своего капитана время от времени бросал в пространство гудок, берущий за живое. Рыжуха каждый раз вздрагивала, но скоро привыкла и не пугалась. Здесь, на барже, она успокоилась и не боялась больше своего хозяина. Она видела его рядом с хозяйкой. «Как хорошо-то здесь!» — изумлялась бурёнка.
Впереди пыхтел от натуги буксир-трудяга. По воде скользили плавно и медленно. Обходя загородки, где маялся в тесноте скот, мать останавливалась, поглаживая Рыжуху, подолгу глядела вдаль.
— Река широка, будто Волга. Говорят, Кама. А повезут, сказывают, далеко, на Вишеру. Видать, дикое будет место… А берега двигаются, чудно смотреть. Деревушки, леса, распаханные склоны гор. Кое-где речушки, и опять просторы — леса, луговые речки.
Мать, увидев на высоком берегу церквушку ахнула:
— Красавица! Стоит на пригорке — для просветления души, ближе к Богу. Помолиться бы за всех и войну отринуть, возвернуть старое…
— Да убитых, видать, уже не воротишь, — вздохнул отец и замолчал, гладя по головке Лидочку, сидевшую у него на коленях.
— Мы здесь, а война далеко ворочается. — снова заговорила мать. — Вроде, сбежали, укрылись за лесом, в горах позатерялись, а все как бы у войны в соседях. Она, окаянная, далеко, а руки у нее длинные. Не пулей, так голодом дотянется.
— Не паникуй, Шура. У нас корова, да и я не для модели.
— А сено где? Хлев от морозов? Сказывают, край лютый.
— Хлев сколотим, леса — бери не хочу, сама видишь, ну, а сено посмотрим на месте. Заведем кур, поросенка. Перетопчемся.
Отцу места нравились. «Проживем, были бы руки, — думал он. — Павла выучим. Он у нас смышленый. Может в агрономы пойти, а то и учителем станет».
— Кем будешь, Павел? — заглянул в глаза сыну. Мальчик молчал.
— Павел — мне замена, — вылетело вдруг у отца. Он осекся: «Что я болтаю-то, будто накликаю беду?» Отец побледнел, но мать ничего не заметила. Она смотрела на корову, и вдруг ее осенило.
— Иван, а Рыжуха-то, видать, сутелая. Глянь-ка на бока. Видишь, выпирают? И молоко загорчило. Слава тебе, Господи!
А Рыжуха думала о своем. Дремучие ели на склонах казались ей слишком мрачными. Она не могла представить, что среди густого леса, почти на глухо перекрытого хвоей, скоро научится она укрываться от непогоды. Отыскивая сочные травы, будет смело уходить в труднодоступные луга и там, раздув ноздри, будет настороженно внюхиваться в запахи дикого зверя, волка или медведя, сбиваясь в кучу со своими сородичами, бить копытами землю, готовясь пустить в ход рога. Она научится взбираться на невиданные кручи и ловко лавировать среди коварных камней, страшась отвесных склонов, чтобы не загреметь вниз.
«И будет там, в далеком месте, новое жилье у хозяев, а мне теплый хлев», — совсем уже успокоившись, думала Рыжуха.
Минин Валентин Иванович
Об авторе:
Минин Валентин Иванович родился 23 мая 1942 года в предместье городка Красновишерск (Северный Урал) в многодетной семье, эвакуированный из Псковской области. Окончив Челябинский политехнический институт, всю свою трудовую деятельность посвятил конструкторской работе. Начал публиковаться в журнале Сибирские Огни на тему детей войны.
Просим отправлять Ваши оценки и комментарии на почту
nskveteran@yandex.ru
или оставить комментарий на страницеꜛ
Очень пронзительный душевный рассказ. Спасибо!!!