Владимир Александрович Кузнецов: детство и юность на пороге войны

Родился я 25 мая 1925 года в г. Новосибирске. Жили мы в то время в черте города, сзади Дворца Труда (сейчас институт водного транспорта), в маленьком доме на квартире. Помню я этот дом лет с 3-4-х, но смутно – сенки, 2 маленькие комнаты, приемник детекторный, забор и садик со смородиной. Помню, водили меня в Дом Ленина (сейчас ТЮЗ), там иногда был кинотеатр. Эти высокие ступеньки с видом на городской торговый корпус. Помню, как уезжали мы всей семьей в 30-м году в совхоз, маленький деревянный вокзал (еще не было теперешнего), площадь, застроенную ларьками, ж/дорожный  универмаг (сохранился с тех времен), а улицу к нему (от Комсомольского проспекта) — все дома, снесли и их уже нет. Улица, по-моему, была Ленина, дома старинные, каменные, с фигурной кладкой. Была там школа, с башенками на крыше. Деревянные дома обязательно со ставнями и резьбой на наличниках и ворота с резьбой. Наша семья состояла из четырёх человек: отца, матери, бабушки (маминой мамы) и меня. Позже, в 1927 году, родилась Светка, которую за очень смуглую кожу в детстве прозвали Цыганом. Мой отец родился в Оренбурге. Предположительно, это произошло в 1893 году или даже раньше. Он обучался в Томском университете по специальности «экономика», однако завершить образование не смог из-за начавшихся войны и революции. 

По профессии отец был железнодорожником. Во время Гражданской войны он был мобилизован в армию Колчака, где получил воинское звание и служил связистом. До наших дней сохранилась фотография, на которой он запечатлён в военной форме с погонами, украшенными одной звёздочкой, и с солдатским знаком отличия — Георгиевским крестом. На этом его военная служба закончилась (правда потом в территориальных войсках Западно-Сибирского округа) он был командиром роты связи, в звании ст. лейтенанта запаса и иногда уезжал на сборы.

    Семья отца была большой, бабушку свою я не знаю даже по имени и никогда ее не видел. Дед долгое время был главным врачом ж/ дорожной больницы в Новосибирске (напротив красных казарм) старой, еще Николаевской постройки, попасть к которым можно через тоннель под ж/д линией в сторону лесозавода № 1-2. Раньше там был огромный овраг, который в конце 30-х годов засыпали и посадили парк. У отца были братья Михаил, Николай и сестра Ольга. Михаил был старше, у него было трое детей, двое старше меня. Николай младший, он был женат и погиб в 45-м  году в должности начфина полка. Я плохо помню и Михаила, и ее жену (осталось что-то пухлое и неопределенное в памяти и еще визгливый сварливый голос тетки). Ближе я их узнал после приезда обратно в Новосибирск, я  не знаю, чем был вызван отъезд родителей в совхоз, в степь под Ачинск. Скорее, причин было несколько, одна из которых – ухудшение снабжения города (голод 30-х годов), а вторая — у отца были какие-то старые связи с Минусинском (по крайней мере он там бывал), а от Ачинска это не далеко. Совхоз был новый, но недалеко от деревни (кулацкий поселок, как мы потом называли). Поставили дома по одной линии в 2 ряда – рама деревянная, стены из камыша, большие комнаты, печки 2 штуки – в кухне и в комнате, даже место для ванны, большие сени, в сенях – туалет (который так и не работал), а напротив крыльца — простая веранда на столбиках, одна на два дома. Переехали мы в совхоз не сразу, а жили сначала в деревне Назарово (сейчас это Назаровский угольный разрез).

Помню крутой спуск к деревне, к речке, где катались на санках. Уже летом мы переехали в совхоз, правда я до этого пытался ловить рыбу в речке и утопил кожаный ремень, за что мне изрядно попало. Дома совхоза стояли в 1-1,5 км от ж/д станции, сначала туда вела пыльная проселочная дорога, потом уже нам, ребятам, на радость, стали делать грейдер — грейдерами делали канавы и равняли шоссе, а вечером мы с удовольствием крутили у оставленных на ночь машин громадные рулевые, расположенные вертикально. На полпути от станции располагался хутор, который постепенно пришёл в упадок. Его хозяева были раскулачены и отправлены в ссылку. Со временем от некогда жилого места остались лишь несколько деревьев да обломки дома, которые местные жители постепенно растащили. В совхозе шоссе разделялось надвое: по первоначальному плану посередине должен был располагаться бульвар. Там посадили деревья, а по обеим сторонам построили длинные дома, рассчитанные на две квартиры каждый. Наш дом находился вторым от въезда слева, его крыльцо выходило в сторону вокзала. Слева от нас тянулся ряд из трёх домов, а справа располагались два ряда жилых построек. Между нашим домом и соседним находился ледник — место, ставшее впоследствии нашим любимым. Это была глубокая яма, выложенная камнем, с крышей из толстых досок, выполненной в форме шатра. Уже ранней весной мы любили греться там на солнце и играть. Сверху ледник был засыпан землёй, поросшей густой травой. Внутрь мы не залезали – там было мрачно и холодно. Набивали его льдом глубокой осенью, лед был там круглый год.
       Если идти прямо по улице, то справа, через 2 дома, жил директор совхоза, у него был сын чуть старше меня, озорной и смелый парень, а рядом с его домом – гимнастический городок с лестницами, канатом, кольцами и перекладиной. Еще несколько домов – и дорога уходила вправо к зерноскладам, влево — к дирекции и к МТС, где всегда было много разных железок, которые я старательно таскал домой и укладывал на место отсутствующей ванны, а мама, также старательно выкидывала, эта война длится и теперь, только между мной и женой.
      Справа не доходя до развилки, была большая одноэтажная школа, с посаженными во дворе прутиками деревьев и справа же стоял  двухэтажный рубленный дом – клуб, куда нас обычно не пускали из-за тесноты и позднего времени.

Если пройти чуть вправо, между дирекцией и складами, можно попасть на шахту – это просто колодец, с воротом, откуда копали уголь все, кому надо. Был это выход Назаровского пласта.

Кругом была степь, немного холмистая, большой дугой огибала совхоз ж/дорожная линия, только на 2-й  или 3-й год, я освоил это пространство, но интересного там было немного. Зато нас мальчишек привлекала восточная часть территории. Во- первых, сразу же за совхозом, начинались поля с новой тогда культурой – турнепсом, громадной кормовой брюквой, во вторых, там была метеостанция, а в третьих, в небольшой ложбинке лежало болото, поросшее кривыми березами, заросшее осокой, камышом, кочками, и еще там жили водяные крысы.  Я на них не охотился, отчасти из-за возраста, отчасти из жалости, а остальные же – и сын директора, Кантурский, и мои соседи Смоленцовы – старше меня на 4-5 лет, пытались это делать. Болото слева кончалось чистым и холодным ручьем, подтекавшим под небольшую трубу под насыпью, где мы обычно отогревались от лазания по болоту, сидя на теплых камнях. Когда болото было освоено, на березах сделали площадки, где можно было удобно сидеть. Летом ватага из 8-10 человек уходила на весь день, прихватив (в лучшем случае) кусок хлеба – ели калачики, бзднику (черный паслен), щавель, ягоды, копали саранку и еще многие, сейчас никому из ребят неведомые травы. Не отказывались и от совхозного турнепса и подсолнухов. Родители наши были на работе, и мы росли, как растет трава. Отец мой работал экономистом, мама в отделе кадров, а потом на метеостанции. Из остального помню, что купили корову, сделали ей стайку недалеко от нашего ледника, зимой ее так заносило, что отец выкапывал порядочную яму, чтобы добраться до двери. Человек не робкий, отец побаивался коровы, хотя покупали мы ее с ним. Для этого он взял где-то лошадь, и мы 3 дня ехали по степи, за коровой, а потом еще дольше – уже с коровой, привязанной сзади к возку. Корова шла медленно, хотя и пытался отец гнать лошадь рысью, ничего не вышло. Еще одно воспоминание – отец, страстный рыбак, поехал на Абакан-реку, тогда рыбную. Но все его усилия привить мне эту привычку ни к чему не привели. Рыба меня не интересовала, а вот вставать рано я никак не хотел и все норовил снова завалиться спать на плоты, стоявшие у берега. Нет у меня рыбацкой жилки и теперь, хотя со стороны мамы (бабушки)  есть рыбаки – профессионалы. Бабушка у меня из Архангельской области, из маленького городка Шенкурска. Муж ее, мой дед, портной погиб на «Варяге» в русско-японскую войну, а бабушка с маленькой мамой переехала в Петербург, где работала кухаркой у какого-то барина (готовила она, на самом деле вкусно). Мама училась сначала в приюте, потом стала жить снова с бабушкой, училась в гимназии, окончила 4 класса, занималась фортепиано, рисовала (сохранились вполне приличные рисунки), но началась война, потом революция и они переехали сначала в Архангельск, а потом в Мурманск. В 18-м году 14-ти лет, мама стала работать на ж/дорожной  станции Мурманск. Сохранился снимок – стоит ж/д вагон (это станция) сначала уборщицей, а потом телефонисткой. Как она попала в 20-е годы в Сибирь, я толком не знаю, знаю, что ехали они больше месяца в товарном вагоне, не то в 21-м, не то в 22-м году. В 19-м году Мурманск    оккупировали американцы, а также канадцы, англичане и итальянцы. С тех пор у мамы превосходный английский выговор и приличный итальянский, по ее рассказам у них бывал в доме даже итальянский граф, от него было несколько писем из Италии. В Новосибирске мама быстро включилась в общественную жизнь – была членом ж/дорожного райкома комсомола, работала одно время в областной милиции (вот откуда у нее удивлявшие всех знания по части фальшивых документов), среди ее знакомых по работе были потом и жены ответственных работников и дядя Митяй- цензор Западно-Сибирского края, по протекции которого я не раз потом сидел в ложе театра «Красный факел». Когда и где она познакомилась с отцом, я не знаю, но знаю, что отец до этого был женат, но неудачно, жена была у него в психиатрической больнице, а сын Игорь (старше меня на 2-3 года) воспитывался у родственников. Судя поэтому, отец не был разведен в момент моего рождения и в свидетельстве у меня записана фамилия матери, что спасло меня впоследствии от многих неприятностей. Из воспоминаний о совхозе осталось еще несколько. Это о потешных попытках отца освоить велосипед, который он выписал по почте, сам собрал и учился на нем ездить. Это о диковине   – детекторном приемнике, собранным отцом. Я даже сейчас помню эту катушку с проводом, диаметром сантиметров 8, маленький кристалл на вилке и пружинку, которой нужно было настраиваться на волну, большую антенну и наушники. Помню, как устроили мы в большой общей комнате войну подушками, сбили на пол часы и получили взбучку. В маленькую комнату я попадал редко. Помню, что стоял  там столик с зеркалом, с полочками и ящиками, где лежали непонятные бутылочки, бумага и т. д. Читать и писать я начал еще до школы, с пяти с небольшим лет, но хорошо помню только «Барона Мюнхаузена», которого прочитал сидя на нашем леднике, а получил его на время от одного из друзей. Помню, что жил он в этом же ряду домов, но на два дома дальше к школе, а вот имени уже не помню. Друзей у меня было много, в том числе и старше меня на 3-4 года. Как  учился в школе я не помню, в школе я себя помню с 3-4 класса уже в Новосибирске. Говорят, что вполне прилично.

Жизнь в совхозе у родителей состояла не только из своей работы, но еще и из уборки, переработки зерна и т. д., после работы без выходных и праздников.  Это вероятно и послужило к тому, что ранней весной к нашему дому подошло несколько подвод, на которые уложили вещи, сели мать с отцом, бабушка, сестра Светка, а я встал на запятки санок и мы поехали не на нашу станцию, а в Ачинск. Сесть на проходящий поезд было трудно, отец ругался и все же упросил посадить нас всех в купейный вагон, благо ехать всего полсуток – так мы все снова оказались в Новосибирске, шел 1934 год, была весна, но еще со снегом. Увел отец нас к старшему брату Михаилу в Нахаловку – это самострой по берегам оврага за ж/д  линией, между казармами и Обью.

Принцип застройки – кавказский –  крыша – это на уровне двора соседа сверху, а свой двор – на уровне крыши соседа снизу. Узенькие тропинки, грязный        сточный ручей по дну оврага, домик на домике, а живет почти половина города. Ни магазинов, ни других учреждений там не было. За хлебом, солью и т.д. нужно было идти в «город» и не близко – я ходил за хлебом к самому почти вокзалу, под туннель, а за сахаром, маслом и т.д. еще дальше, почти к Комсомольскому проспекту (его тогда и не было еще). Жили мы у тетки довольно долго, пока отец не устроился на работу и не нашел маленький домик на самом углу Лесозавода № 1-2. Домик он получил, и мы переехали туда.   
      Это был барак, метра 3х5 с крохотными сенками, маленькими двумя окошками, острой крышей и таким же маленьким двориком, с одной стороны которого был высоченный заводской забор, откуда вкусно пахло свежераспиленными досками. Домик стоял в метре от проезжей дороги, по которой непрерывным потоком шли лошади с санками, с бревнами и порожняком, иногда машины – дорога шла на лесозавод. А, напротив, в 150 метрах шла насыпь ж/д  линии с запада на восток, привокзальные пути и товарный двор. Единственная, что я сразу оценил – это спуск к Оби, метров 400 под уклон. Позднее мы лихо ездили по нему на коньках, поднимаясь вверх или на лошади – но это редко, возница был начеку, а чаше всего за машиной, причем делалось это так – за борт цеплялся крюк из проволоки, а на нем веревка метров 8 с углами, за которую цеплялась вся ватага. Через дорогу был забор парка лесозавода – песочные аллеи, сосны, здание клуба и наша школа в парке. Это были хорошие времена – учился я хорошо, бегал по парку на лыжах, гонял на коньках, осваивал территорию Обского берега. Летом купались в затоне, загорали на бревнах плотов. Плавал я плохо – сказалось то, что жил в безводной степи. Отец плавал очень хорошо, я помню, как он переплывал Обь около ж/д  моста, а я так и остался сухопутным, хотя на воде и держусь, однако удовольствия не испытываю. Плавать меня никто не учил, плавал, как умел. Особо родители не очень мною занимались, оба работали, а после работы были у них и свои заботы. Отец довольно сильно играл в шахматы – у него была первая категория. Но шахматам я научился не от него, а гораздо позже.
     На стенке у нас висела мандолина, но я так и не знал, как на ней играть, научился уже после армии сам. Управлялась с нами бабушка, варила, мыла, стирала, направляла в магазин, поругивала и приласкивала. Абсолютно неграмотная, она знала много старых русских песен негромко, но приятно пела их во время работы, и я их до сих пор помню и люблю. Где работали отец и мать в это время я не знаю. Но, в конце концов, мама получила квартиру, и мы переехали почти на другой конец города, тоже почти на окраину, на тихую, но проезжую, летом зеленую, весной и осенью непролазную грязную улицу Кольцова.

Квартира была из комнаты и кухни по 3х4 метра, с печкой посередине, двумя окнами во двор, двумя на улицу. Двор был небольшой, а во дворе еще дом более поздний на две квартиры с высокими крылечками и железной крышей. Наша же квартира оказалась просто наспех, заложенным между двумя соседними домами промежутком, приспособленным под жильем, причем дома и наша квартира были весьма «возрастные» —  лет по 40-50. Но это все же было лучше, чем барак. Я пошел в другую школу № 9 около церкви на улице 1905 года. Школа была старая, добротной кирпичной кладки с большими и светлыми классами, а главное , рядом с бывшим кладбищем, заросшим старыми березами, где можно было всласть носиться в догонялки и старики разбойники на 20- минутной большой перемене (остальные были по 15 минут.

      В пятом классе у меня появились новые друзья Борька  Рудый, поляк по происхождению, его двоюродный брат Венка Поляков,  живший   через две улицы от меня, в большом рубленом доме на каменном фундаменте и под железной крышей. Я один раз был у него и помню только яично-желтые крашеные полы, половики, круглый стол и высокие стулья. Дальше прихожей нас не пускали. Кем были его родители, я не знаю, но он был всегда сыт, добротно одет, в отличие от брата Борьки, у которого не было ни отца, ни матери, а только сестра и бабушка, да и мы не отличались ни чем – полуголодные и одетые кто во что. Я никогда не носил штанов без заплат, обувь на мне «горела», а пиджак первый раз в жизни я надел в 25 лет, уже после армии. До сих пор я не переношу галстуков и шарфиков, отутюженных брюк и чистых рубашек. Мне нужна одежда как тогда, — чтобы можно было и сесть, и лечь, и не смотреть особенно куда.
Борька Рудый жил в маленькой избушке, построенной из вагонных дощечек, с маленькими окошками и маленькими сенками в одном из оврагов недалеко от Бурлинского переезда. Ему было не по пути с нами из школы, но он частенько ходил в нашу сторону вместе со всеми, а потом уже уходил домой. Умел он многое:  хорошо рисовал, умел делать клетки для птиц на продажу (жить-то надо). Не смотра на то, что близоруко щурился за очками в железной оправе, стрелял из рогатки, изготовленной из красной автомобильной резины. Был он меня старше на год, шире в плечах, сильнее, но, я почти также рисовал, стрелял не хуже, проигрывал в борьбе, но догнать он меня ни разу не смог. А, кроме того, я запоем читал и прочитанным делился с друзьями, немало при этом фантазируя, поэтому прозвали меня бароном Мюнхгаузеном, а короче – «бароном». После перенесенной еще в совхозе кори у меня стал косить левый глаз, но первая же попытка назвать меня «косым» была так встречена моими кулаками и такой же поддержкой друзей, что обидчики даже издалека не рисковали крикнуть «косой».
Появились у меня еще два друга – Генка Кабукин и Милька Сергеев. Генка жил за забором в маленькой избушке, переделанной из бани. Приехали они откуда-то из-под Омска и, судя по всему, были раскулачены во время коллективизации. Отец у него работал кладовщиком, а мать шила на дому. Была еще у него сестра Лидка, моложе года на три, Генка — чуть младше меня. Милька был аристократ – отец у него преподавал латинский язык в мединституте, мать не работала, а тетя (сестра отца) тоже преподавала. На перпендикулярно идущей улице  к нашей улице Кольцова стоял посередине квартала большой рубленый дом под железной крышей с палисадником, большими воротами и высоченным забором. Во дворе справа был цветник с беседкой, вкопанными скамейками и столом, а за домом – сарай и еще сад с черемухой и ранетками. Прямо за домом стоял приземистый барак, где еще жило несколько семей, вселенных туда не по воле хозяев. Милька был старше нас на два года, не особо выделялся ростом и видом, часто болел и, если и отличался,- то одеждой. Одевались мы не очень. До 16 лет я «шлёндал» (по выражению бабушки) с мая по октябрь босиком. Ногти на ногах побиты до сих пор от футбола, подошвы сплошь изрезаны стеклом, а хуже всего – деревянные тротуары из лиственных досок, которые вели на главную улицу  около базара на вокзал. Высохшие доски расщеливались, и у нас постоянно были занозы на подошвах.  Зимой у меня не было валенок, а морозы в Новосибирске  до -40 и ниже. Правда, были старенькие носки из шерсти, подшитые сукном, а ботинки даже не кожаные, а из какой-то лакированной тряпки с тонкой подошвой из кожелита. Брюки в латках, старое пальто, подшитое и надставленное, рубашка, старенький свитер. Чего я никогда не терпел – это шарфиков. Рукавички мне шили из сукна, а одно время были из старого рукава от полушубка – вот тут было тепло. Позднее, когда мама стала работать в техникуме физкультуры, у меня появились лыжные ботинки (из списанных), которые я сам время от времени подшивал, а потом и старенькие валенки с залатанными кожей пятками. Зимой нам всем было холодно, особенно в морозные дни. Иногда заходили к Генке, но у него было тесно: маленькая комната с печкой и сенки, иногда – ко мне: чуть просторнее, но народу было побольше (у меня уже было три сестры), а иногда и к Мильке.

Сени у Мильки были с крылечком, рядом кладовка и уборная (а мы бегали за дом в общую уборную, которую зимой я чистил, чтобы не намерзало), в прихожей три двери: направо в большую кухню, за ней – кабинет отца, налево- в маленькую комнату, где жили две сестры Мильки, обе старше его, одна вскоре вышла замуж, а перед войной — и вторая, и комната стала Милькиной. Прямо дверь вела в зал с окнами на улицу и во двор, а прямо напротив двери большой рояль, справа стол, а сверху люстра. Ни у кого у нас такого не было. На рояле играли мать и тетя, немного сестры и из-под палки Милька. Несколько раз я бывал в этом зале до войны и один раз после Армии. Обычно мы залезали в маленькую комнату, где стояли две кровати, комод, небольшой стол, стулья и книги…  Какие тут были книги! Великолепные дореволюционные книжные  издания Майн Рида, Купера, журналы «Нева», «Всемирный следопыт», «Вокруг света»… С разрешения отца мы лазили по скрипучей лесенке на чердак, где в старых сундуках лежали старые журналы. Домой ничего Милька не давал (не он, а родители), но читать было где, и мы допоздна сидели втроем и читали.

        Летом было лучше. Во-первых, наша улица превращалась в море, которое заливало наш двор, соседний огород, Генкину хату, а на другой стороне – огород и дом Аркашки  Стрижкова  – Кади, как называла его бабушка. Бабушка была маленькая, худая, громкоголосая и с громадной цигаркой во рту, которая у неё не затухала целый день. Отец у Аркашки был геодезист и писатель (я читал его повести), он куда-то ушел в район теперешних междуреченских и исчез. Мать никогда не работала. Целыми днями она лежала в маленькой комнатке за печкой, заменявшей перегородку и там читала или обнималась с Петей – сержантом авиации из сверхсрочников (скорее всего из БаО – батальон обслуживания). Петя – невысокий крепыш лет 28-30, начищенный и наглаженный, в фуражке с голубым околышем и скрипучими ремешками — быстро надоел нашей компании  и мы мало обращали на него внимание.

Аркашка был фантазер и выдумщик. Он первый придумал выкопать у себя в огороде в два наших роста подземный ход, начиная с бабкиной кукурузы до подвала в доме. Работа шла тайно все лето. Были прорыты ходы, в которые мы влезали через деревянный люк, обсаженный травой из грядки. По ходу можно было ползти и попасть в подполье Аркашкиного дома. Зимой на месте люка мы выстроили снежную крепость в три роста в два этажа – первый мы строили по способу гренландского иглу из снежных  кирпичей, которые резали из сугроба. А сверху сделали стену, как у старинных крепостей до груди высотой. Заготовлено было и полтысячи снежков. Даже пытались сделать пушку из самоварной трубы, но резина  на морозе рвалась, и конструкция была признана неудачной. Снизу крепость закрывалась деревянным щитом, а под стеной был люк в подземелье с запорошенной снегом крышкой. При «ожесточенных боях» иногда наш гарнизон исчезал из крепости, и противники, окружившие крепость, потоптавшись на морозе, обескураженно расходились по домам, так и не поняв ничего. Так продолжалось до весны.
       А весной вода из нашего «моря», по которому мы пускали кораблики и плавали на большой железной ванне, пошла прямо в подвал Аркашкиного дома и заполнила его почти до пола. Правда, обе хозяйки так и не поняли почему, а мы их просвещать не стали. Да и некогда было – мы завалили лаз под фундаментом и ведрами выливали воду из подвала.
Пришлось спасать и два больших ларя из-под муки, в которых лежала «Нива» за 1902-1910гг.  (все русско-японская война) с великолепными рисунками Верещагина и фотографиями японских адмиралов и членов царской фамилии. Вечерами мы часами сидели над «Нивой». Рассматривая картинки. Читали много и даже пытались коллективно написать (под влиянием «Аэлиты») фантастический рассказ, но было нас 5 человек, и поэтому ничего не вышло.

Лентяем Аркашка был препорядочным, в школу ходил нерегулярно, пытаясь всячески улизнуть от неё. И горло болело, и другие болезни, которые бабка лечила самолично компрессами. В те же дни, когда он сидел дома, он наблюдал за нами через нивелир отца – из его окошка было видно школу, правда не всю, а угол, откуда мы гурьбой выкатывались после уроков. Тогда болезнь кончалась, и Аркашка встречал нас уже на улице.

Учились мы – я, Генка, Милька и Аркашка в школе №4 около Мылзавода. Школа двухэтажная, с большим залом, со сценой, тут же были уроки физкультуры. Зимой мы гоняли на лыжах вокруг квартала – спусков и подъемов не было, а по равнине бегали прилично. Я пришел в эту школу в 6-й класс. В первый же день была драка со второгодником, который жил на другом конце квартала. Как-то так получилось, что на нашем конце несколько домов были заселены семьями с ребятами – одногодками или чуть младше, в середине квартала – жили бездетные семьи или уже взрослые дети, а с другого конца – опять наши одногодки. Враждовали мы из-за футбола – наша дружная компания неизменно выигрывала, но особенно враждовали из-за кучи гравия в два этажа высотой, который завезли для  постройки трамвайной линии. Правда для этого отрыли горку, на которой мы зимой катались на санках и лыжах и даже на коньках, зато  у нас было неограниченно камней для рогаток. Так что причин для драки у нас было достаточно. Драка началась до уроков. Он был выше меня, но я — попроворнее. Кончилось тем, что я «загнал его в угол» и лупил на каждой перемене, а после уроков выскочил первый на улицу и загнал вышедшего позднее противника к забору, где сугроб не давал опоры. После этого я независимо бродил по всей школе – меня стали побаиваться, хотя я никогда первый не задирался.

Учились мы в разных классах – Милька в 8-м, Генка и я в параллельных 6-х, Аркашка в 5-м. В школе сходились только на переменах, да и то не на каждой, а после школы гурьбой шли домой. Я сейчас не помню своих одноклассников, помню (и то больше по фамилии) Ольгу Овсянникову – она жила на углу, наискосок от школы. У них был громадный сад, заросший березой и черемухой, с  беседкой и высоченным забором. Был я там, по-моему, один раз всего. Вторая личность – Юрка по прозвищу «Мусью». Был он, вероятно, евреем, т.к. его громадный нос и оттопыренные уши чересчур отличались от наших, славянских. «Мусью» его стали звать после изучения «Дубровского». Юрка был компанейским парнем. Мы с ним дружили. Жил он где-то  в овражке прямо по железнодорожной ветке, которая шла мимо школы от мылзавода к главной ветке. У нас не принято  было делать общих фотографий, да и дорого это было, так что я не помню своих одноклассников ни в лицо, ни по имени. Из учителей хорошо помню учительницу географии, — пожилую, полную, седую, учительницу рисования  – энергичную невысокую плотную даму лет тридцати с черной короткой стрижкой и в красном жакете и директора – высокую худую, седую женщину, никогда не повышающую голоса, которую мы видели изредка.

Учился я легко и неплохо. Не понимал  алгебры, а геометрия давалась легко, история и география были интересны, физкультура не составляла труда, рисовал с удовольствием. Литература давалась легко,  одно не любил – учить наизусть стихи и разные отрывки.  Особенно длинные Некрасова или Лермонтова. Из-а этого пересел к окну, вставлял учебник в раму (благо окна были громадные), и шпарил, закатывая глаза, по учебнику. Обычные шпаргалки никогда не использовал. Летом обычно был в городе, за всю жизнь я не был в пионерском лагере и два раза — на даче. Один раз на Оби, где-то ниже парка культуры (сейчас там туберкулезный санаторий). Во второй раз — в Бердске, на окраине города, около старого соснового бора. Летом мы ходили своей компанией в Заельцовский бор, в овраги, на речку Ельцовку. В то время это была глушь, так как на месте Площади Калинина было большое болото, а аэродром где-то далеко за городом. По улице Дуси Ковальчук ещё не ходил трамвай, и мы через овраги проходили прямо к обувной фабрике или выходили ближе, где начинался уже забор лесничества, перелезали через него и уходили в бор.

Деньги у нас не водились. Ходили налегке с куском хлеба в кармане, остальное – ягоды, трава, рыба, грибы – находили в лесу. Тогда еще не было такого количества бутылок – ходили босиком. Бичом нашим были комары. Но утром их было мало. С ночевкой ходили только рыбаки, а я к ним не относился. На улице играли в футбол, в городки, в котел, в бабки, просто боролись команда на команду и, конечно, играли в войну. Тем более, что война была рядом –озеро Ханка, потом Испания. Ребята – испанцы были даже в нашей школе. Рядом с нашим домом был учебный пункт  Осоавиахим, так что война была всегда рядом.

В 38-м году я уехал на дачу в Бердск. Не дожив несколько дней до конца сезона, меня привезли домой. Я не особенно огорчился этому. Но через пару дней Светка по секрету сообщила мне, что ночью арестовали отца и куда-то увезли. Этому я не очень удивился, т.к. с 37-го года не осталось ни одного дома, ни одной семьи, где не были бы арестованы «враги народа». В школе нас собирали в актовом зале, показывали портреты в учебнике  Якира, Тухачевского и многих других, объявляли их врагами народа и приказывали их фото зачертить чернилами. Были арестованы Эйхе и Грядинский  – секретари крайкома партии, многие военные и руководители. В стране царил психоз «вредителей» и достаточно было доноса, как человека без суда и следствия забирали и он исчезал бесследно. Так попал и мой отец. Человек прямой и честный, он говорил то, что думал, а думать было о чем – экономист по образованию, он видел  экономические «заскоки», приведшие к голоду 30-х годов и не смолчал. Второе – он был, хоть и не добровольно, офицером армии Колчака (прапорщик – телеграфист с солдатским Георгием). А по тем временам этого было достаточно. Так я остался без отца, а кроме меня еще четыре сестренки, из них младшей  2 года. Матери 34 года, пятеро детей. Вдобавок её, как жену «врага народа» уволили с работы. 30 лет спустя она мне сказала, что у неё было желание натопить печь и закрыть трубу, чтобы все угорели насмерть. Нашлись старые (20-х годов) друзья, которые тихо-тихо приткнули её работать в библиотеку техникума физкультуры. Это дало мне доступ не только к книгам библиотеки (я частенько теперь после школы приходил в библиотеку), залезал на верхнюю, пустующую полку под потолком, рядом с лампочкой и читал. Так прочитал я «Бокс» Градополова, толстенную «Артиллерию», «Гимнастику». Я до сих пор читаю все подряд – от лирики до формул. Дошел и до «Парусного спорта» и «Фехтования». На нашей улице появились «мушкетеры» с деревянными шпагами, осваивающие стойки и защиты, а в военно-морском клубе ДОСААФ —  половина команды шлюпки с одной улицы с другого конца города. Выдали нам тельняшки, фланельки с гюйсом, бескозырки и начались приборки, гребля на шлюпках, постановка парусов, «поворот оверштаг» и т.д.
Мечтой всех мальчишек была яхта «Заря» с двумя мачтами и массой парусов – она солидно проходила  под мостом и уходила куда-то вниз. Но на ней были взрослые ребята. А мы шлифовали задами жесткие банки шлюпки – шестерки. Рядом была станция ОСВОДа, там были два вельбота, зато у нас были парусные шверботы. Мы постоянно (до драк) конкурировали и все же оказались победителями – летом 39-го года нам разрешили идти вверх по Оби замерять глубину реки и составить карту. Все лето мы шли на веслах и под парусом почти до Камня-на-Оби, жили на остовах, ели кашу с костра, пили молоко, собирали ежевику и смородину. Купались, ловили рыбу и мерили глубину. Вернулись черными от загара с твердыми от мозолей ладошками и довольными до кончиков пальцев. А дома перемены – почти не стало продуктов в магазинах, только кофе из желудей на полках. На базаре все втридорога. Вот тут-то и началась картофельная «опупея», как говорила моя соседка. Землю нам дали очень далеко, за заводом горного оборудования (завод Чкалова сейчас), до него ходил трамвай, а потом 8 км пешком. Ходили обычно я, мама, Светка. Остальные сидели с бабушкой дома. Уставали страшно, тем более, что нести нужно было лопату с тяпкой, еду, посевной материал и т.д. В общем, хороший поход с раннего утра до позднего вечера. Где потом я эту картошку не сажал! А первая помнится до сих пор. Пошел я в 7-й класс. А зимой началась финская война, а перед этим был Халхин-Гол.  Война была все ближе. А с продуктами все хуже. Стояли громадные очереди за хлебом. Очередь занимал с вечера, даже с обеда, стояли всю ночь и лишь утром получали хлеб. И так каждый день,  и каждую ночь. Особенно плохо было зимой – холодно, а если опоздаешь на перекличку – выгонят из очереди. Ходили все, в том числе и малыши. В мае я закончил 7 классов и пошел поступать в техникум физкультуры. Можно было и куда-нибудь в другое место, но в 7-м классе что-то у меня тормознулось – я совершенно перестал понимать математику и физику, т.е. я мог решить и рассказать, но совершенно не понимал, что выучил. А в техникум нужно было сдавать историю и диктант, да физподготовку, с которой забот у меня не было. Правда, спринт 100м я не уложился даже в оценку «3». Но зато с такой же скоростью пробежал километр, что вызвало веселое оживление у преподавателей. В общем, приняли на 1-й курс. Учился я хорошо, стал заниматься гимнастикой и акробатикой. Преподаватель лыж, финн по национальности, тоже очень меня хвалил. Отдал мне финские палки для лыж и набор мазей, учил меня своеобразной технике (она у меня до сих пор) и т.д. С удовольствием слушал лекции, много читал, стал фехтовальщиком, по субботам вечером в фойе техникума читали лекции или показывали кино, потом танцы. Это старое двухэтажное здание на углу улицы Фрунзе,31  около забора стадиона «Спартак» сейчас снесено, но осталось в памяти не одной сотни выпускников, т.к. техникум был там с 32-го по 59гг.  –почти тридцать лет. Запомнились лекции по гипнозу с показом прямо на студентах, утренние поверки, когда старшина техникума, построив всех по группам, четко докладывал директору о происшествиях за сутки, дневальные у входа с противогазом и кавалерийским клинком – техникум был полувоенным. Три  четверти студентов уже отслужили в Армии, 30% занимались в аэроклубе, прыгали с парашютом, все стреляли, — а тогда сдать нормы ГТО было не просто: 22 нормы сдавал я, чтобы получить значок II ступени, в том числе плавание на 400 м и стрельба из боевой винтовки. Летом 40-го года, перед тем, как поступать в техникум, я чуть не утонул. Плавал я не очень, но плавал. А тут сорвало ветром с якоря швербот, я поплыл к нему, и недалеко от него захлебнулся волной. Испугался страшно, растерялся и, если бы не ребята, которые подошли на шлюпке, утонул бы. С тех пор стал бояться воды, хотя сознанием понимаю, что могу плыть долго — сил хватит, однако годами даже не захожу в воду. Нормы по плаванию мы сдавали на Оби, но так как недалеко шла лодка, я сдал все нормально. Еще не переношу прыжки на лыжах и прыжки в воду – даже с тумбочки бассейна я прыгнуть не могу, хотя с такой же высоты прыгнул на пол кувырком.

Летом 41-го года нас направили в совхоз под Бердском принимать нормы  ГТО.  Приехали мы в субботу, ночевали в канцелярии совхоза, утром попили парного молока и часов с 10 начали соревноваться по прыжкам, метанию гранат и кроссу. Часов в 5 вечера все закончили, и уже затемно приехали в техникум. В воскресенье там было мало народу – обычное дело. Мы положили папки с протоколами и разошлись по домам. Едва я пришел домой, как меня встретили словом «война!». Я ничего не понял и только после объяснения уразумел, что пока мы соревновались, на границе уже шли бои, а так как в совхозе не было радио, то никто и не знал, что началась война.

Через три недели закрыли техникум. 2-й и 3-й курсы почти поголовно ушли на фронт, нас, еще малолеток, набралось десяток с небольшим. Нам выдали справки, что мы окончили 1-й курс, и все  Нужно было выбирать, что делать. А  я почти ничего не умел. Поэтому было принято решение – идти учиться в ремесленное училище. Во-первых,  профессия, во-вторых, на гособеспечении (питание и одежда). Правда, мама настаивала, чтобы я шел на модельщика-столяра, учитывая мою любовь к вырезыванию из дерева, а я, учитывая свою любовь к разным железкам, – на слесаря. На том и порешили. Так я стал учащимся РУ-1 на Сиблитмаше, на другом конце города, за Обью, на станции Кривощеково. Утром в 7 часов туда шел пригородный поезд и в 7 часов вечера — обратно. Вставать надо было в 6 утра, чтобы успеть на вокзал, а приходил домой к 8 вечера. У ворот меня ждал Дружок, мой пес, которому я из столовой приносил поесть, собирая со столов объедки. Кормили нас мороженными овощами, из которых варили суп, кашей и 800г хлеба – как всем рабочим. Не все жили на этом пайке, поэтому, в первое время особенно, можно было подобрать и крошки, и недоеденный суп или кашу. Потом и это стало проблемой, но с пустым котелком я домой не приезжал. Дружок жил у нас до осени 42-года, пока меня не призвали в Армию. После этого он несколько дней не ел, не пил, лежал в углу и потом куда-то ушел. Больше его не видели.

В ту пору было громадное здание (оно стоит и сейчас), где были разные цеха: небольшие слесарные, громадный токарный, кузнечный, термический и другие. Генка Кабукин поступил учиться на токаря-универсала, а я — на слесаря. Милька учился в НИИЖТе  на инженера по мостам и тоннелям, Аркашка уехал в Свердловск. Компания наша распалась, правда, с Генкой мы встречались в поезде, а потом расходились по цехам, во время работы было не до встреч. Вечером иногда  ехали в поезде вместе, но чаще — отдельно. Иногда чуть раньше отпустят – ездили на попутных машинах в город. Так как шоферы не останавливались — тогда запрещалось ездить в грузовых  без скамеек, я наловчился садиться в машину на ходу, сбоку.  Главное условие, чтобы скорость была не очень большой. Обычно нас было человек 10, все в черных шинелях и форменных фуражках с синей окантовкой и серебряными пуговицами, с ремнем, на бляхе которого было «РУ» и молотками крест-накрест в петлицах. Никакие мольбы и угрозы шоферов на нас не действовали, правда, милиция машины не останавливала. Доезжали мы по понтонному мосту до лесозавода, оттуда рукой подать до вокзала. Но, чаще всего ездили все же на поезде:  уехав раньше не поужинаешь, а  самое главное,  хлеба не получишь, т.к.  получали мы его три раза в день в столовой.
Учил нас старый мастер, уже пенсионер, кажется по фамилии Гаврилов, имени-отчества не помню. Довольно быстро научились пилить, рубить зубилом, затачивать и т.д. Потом нас отобрали 25 человек, из них 5 девчонок, и создали группу II лекальная. I лекальная – это были уже специалисты, у них был свой цех  — комната, в коридоре стоял шлифовальный станок с войлочным диваном, а за дверями было тихо, как ни в одном цехе. Нам дали такую же комнату напротив, в углу здания, в конце коридора, выходящую на балкон. Для каждого стоял отдельный верстак с маленькими тисками и набор блестящих инструментов. Нас начали учить шабрить, притирать, рихтовать каленые детали на круглой наковальне и другим премудростям слесарной науки. Делали мы скобы для токарей, шаблоны для изготовления мин, штампы для хвостового оперения. Я сам делал (так и не принятые на вооружение) приставки на винтовку для стрельбы стеклянными ампулами по танкам и т.д. так прошла зима 41-42гг. Летом 42-го мы уже вовсю делали сложные детали, притирали, доводили, доводили до нужных, очень точных размеров, по плиткам Иогансона шаблоны и т.д. С тех пор остались у меня своими руками сделанные «ласточкин хвост», линейка с надписью электрокарандашом. Все мы должны были перейти на Сибсельмаш в механический цех, но тут решением РК ВЛКСМ (а я вступил в комсомол осенью 41-го) была отправлена бригада из РУ на завод по ремонту автомашин, который был недалеко от Ипподромского базара, почти дома. Там с неделю мы разбирали побитые на фронте грузовики, но когда руководители поняли, что мы люди подготовленные, нас «растащили» по цехам. Я попал в моторный – притирал клапаны, регулировал, шабрил баббитовые подшипники и т.д. Светка, моя сестра в это время работала курьером в заводоуправлении, развернутом из НИИ редких металлов. Она и посоветовала мне перейти на их завод, который только строился из НИИ и был совсем рядом – четыре квартала от дома. Единственным документом, который  у меня был – это наряд на выполнение работы по 5 разряду. На заводе меня приняли слесарем механического цеха 4 разряда. Мехцех был небольшой, человек 20, чаще всего работникам далеко за 40. Молодых было 4-5 человек, из них парень – сварщик лет 23-х с покалеченной на финской войне рукой. Вот к нему меня и поставили. Сварщик он был классный – варил и дюраль (мы с ним ездили на аэродром варить самолет), и нержавейку для химреакторов, но одной рукой много не наработаешь. Потом меня стали «подбрасывать» в кузницу – парень я хоть был и тощий, но кувалдой постучать мог. Дошло дело и до цехов с одним рабочим. Нас три слесаря пустили делать водопровод и отопление – резали и нарезали трубы, гнули и монтировали, ставили батареи, а уже глубокой осенью, в грязь и слякоть, в глубокой траншее монтировали канализацию из больших металлически труб. Попадал я и на ликвидацию аварии – так в плавильном цехе, где выплавляли вольфрам, вышла из строя форсунка (печь работала на нефти) и решили на ходу, не гая печь сменить форсунку. Мы по очереди заскакивали в узкий проход между печью и стеной и по 1-2 оборота вертели газовый ключ, отвертывая форсунку.  В глазок было видно белое пламя в печи, лица жгло до невозможности, но все же сделали то, что нужно. В лаборатории меняли лопнувшую крышку на бачке из нержавейки, густо пахло аммиаком, слезы лились ручьем. А бачок стоял в углу, трубы с паром горячие и опять – мы делали, делали… Под самым потолком в плавильном цехе нужно было установить вентилятор, а температура была такая, что зимой работали всего  по 4 часа. Плавильщик  после смены ставил робу на пол, и она стояла – так много в ней было соли. В столовой  плавильщики высыпали в суп по полной солонке  — соль выходила с потом, а её купить было невозможно.
Летом 42-года я попал под суд. Отработав как положено смену, я уже хотел уходить, когда пришел замдиректора по снабжению и собрал комсомольцев – привезли  цистерну с нефтью на жиркомбинат, а разгружать некому и платить за простой тоже неохота. Отпустили нас поужинать домой и часов с девяти вечера мы, шесть пацанов стали разгружать цистерну. Это означало, что нужно закатить железную бочку под цистерну, открыть кран, налить, завернуть крышку и откатить её подальше, так как в цистерне  25 тонн, а в бочке 200 кг, то  бочек было много. Хватило нам этой работы до 11 часов утра. Разошлись по домам, поели спать легли, в этот день я на работу не пошел, а когда пришел на следующий день, то вызвали в заводоуправление и вручили повестку в суд за прогул. Пошел в суд около гастронома на Жиркомбинате. Немолодая женщина – судья выслушала меня, задала несколько вопросов, потом попросила посидеть в коридоре. Минут через двадцать к ней пришел замдиректора, а еще через десять —  он выскочил от неё красный и растерянный. Потом выяснилось, что он легко отделался: выговором по партийной линии за то, что заставил нас, несовершеннолетних, работать ночью, да еще с нефтью, да еще на Жиркомбинате (химпроизводство). Короче, меня оправдали по всем статьям.
Осенью было еще одно несчастье (по военному времени   очень серьезное) – я пришел домой такой мокрый, что бабушка положила мои ботинки сушить в духовку. А утром забыла про них и затопила печку, и от ботинок осталась одна труха. Слез было много, но нужно было идти на работу. Надел на портянки галоши и пошел. Увидели меня таким на работе и повели к директору и по его приказу мне выдали со склада новые кирзовые ботинки на резиновой подошве, в которых я ходил до самой армии и уехал в них в училище.

Призвали меня в октябре 42-го года, хотя мне не было еще 18 лет – у меня был 1-й курс техникума и почти среднее образование, в то время как у большинства было 5-7 классов. Это послужило основанием отправить меня в артиллерийское училище в Пермь – вернее училище было пулеметно-минометное, я попал в минометчики. Везли нас в теплушках, ребята были почти все старше меня. Запомнился мне радист из зоопарка, который был старше меня, был женат – его провожала жена. Меня издали видела мама и все. Никаких знакомых и друзей больше не было. Генка работал на Сибсельмаше, его призвали в конце 43-го (он был на год младше), а Милька в звании лейтенанта командовал взводом   войне с Японией где-то в Манчжурии, а потом был в Порт-Артуре.
Девчонок знакомых было много, но причин меня провожать у них не было. Еще по техникуму была одна латышка, которая мне симпатизировала и мне нравилась, но это знакомство распалось после закрытия техникума, и я её больше никогда не видел, хотя мама её видела уже после войны и она про меня спрашивала.

Везли нас медленно. Была уже зима, в вагоне были тройные нары с печкой посередине. Сначала кормились своими запасами, потом стали кормить на продпунктах – это длинные столы, не струганные  скамейки. Однажды дали кашу в обычных банных тазах (таз на 10 человек) в бараке. С потолка  капает, от двери клубы пара, шум, гам, табачный дым, команды сержантов и старшин – короче не зевай, а то останешься голодным.

Приехали рано утром, шли пешком через весь город, разглядывая одноэтажную с резными наличниками Пермь, поглазели на театр и пришли в училище.

… А дальше – мои письма из Армии домой…

Кузнецов Владимир Александрович

Об авторе:

Владимир Александрович Кузнецов родился 25 мая 1925 года в г. Новосибирске (Новониколаевске). В 17 лет он был призван в ряды Советской Армии. С мая 1943 года – командир орудия, сержант. Был дважды ранен в течение года. С апреля 1944 года – командир миномётного расчёта 1-го Прибалтийского фронта. Участник боев за освобождение городов Полоцка и Даугавпилса. В сентябре 1944 году – будучи командиром противотанкового орудия, участвовал в боях за взятие города Сандомира и форсирование реки Висла. Был ранен в 3-й раз. В феврале 1945 года – командир противотанкового орудия 1-го Украинского фронта, вместе с 1-го Польским корпусом участвовал в освобождении Варшавы, а также Чехословакии и Германии. В сентябре 1945 года участвовал на Сахалине в боях с Японией.
Демобилизовался из армии только в 1948 году кавалером орденов Отечественной войны I и II степеней, трёх (!) медалей «За отвагу», медали «За освобождение Праги», медали «За освобождение Варшавы», медали «За победу над Японией».
Потом было возвращение к гражданской жизни, Омский институт физкультуры и спорт, спорт, спорт. Вновь гимнастика и звание мастера спорта СССР, преподавательская работа, обучение физической культуре подрастающего поколения здесь, в Новосибирске, в Кемеровской области, в Ташкенте. В Новосибирск из Узбекистана Владимир Александрович вернулся только в 2006 году.
Ушел Владимир Александрович 10 декабря 2024 года, не дожив менее полугода до своего столетия…

Текст подготовлен на основе рукописей автора, предоставленных его дочерью Литенко (Кузнецовой) Ниной Владимировной.

Просим отправлять ваши отзывы по адресу
nskveteran@yandex.ru
или оставить комментарий на сайте.