Нам жить, и помнить, и беречь!

Воспоминания о детстве: взгляд сквозь время

Часть первая
         История моей семьи, Овчинникова Виталия Матвеевича и Кузнецовой Нины Павловны, начинается в 1936 году, когда молодая семья после окончания Виталием Сибирской сельскохозяйственной Академии (Сибака) выехала в Якутию, где молодой специалист должен был заняться животноводством в Министерстве сельского хозяйства Якутской АССР.
         В Минсельхозе Виталий Матвеевич должен был продолжить свою научную работу по Якутской лошади. Эти исследования были начаты еще в Академии, и они легли в основу его выпускной работы.
         Однако в Минсельхозе Виталий Матвеевич получил назначение на какую-то ответственную должность в Вилюйске; где его уже ожидали и, таким образом, наша семья начала свой жизненный путь с того места, где в свое время отбывал ссылку политический ссыльный Н.Г. Чернышевский.

         В 1937 году родился я. Я родился в Новосибирске осенью, когда мои родители были в отпуске после первого года работы в Якутии.
         В Вилюйске моя семья прожила до 1940 года. В 1940 году мне шел уже третий год жизни. Что у меня осталось в памяти от Вилюйска? Помню, что я играл с детьми моего возраста в городском парке. Там была деревянная трибуна, видимо для проведения городских собраний. Мы, дети, залазили под эту трибуну и играли в прятки.

         Помню хорошо и второй эпизод из вилюйской жизни. Однажды я собрался пострелять волков, оделся по-походному: крепкие ботинки, курточку, на голову шапочку. Взял мое игрушечное ружье, повесил его через плечо и пошел в лес, стрелять волков. Вилюйск тогда был маленьким городком, по площади на уровне русского села, из центра до окраины путь был недалек. Сразу за околицей начиналась тайга. В тайге заблудиться очень легко, особенно ребенку. Углубившись в лесную чащу на несколько десятков метров человек, терял уже ориентацию и вполне мог заблудиться. В этом случае нужно было организовывать специальные поиски, чтобы спасти его.
         Помню, я шел по пустой окраинной улице, которая выходила в тайгу. Улица была безлюдна и вдруг я услышал голос: «Юрочка, куда это ты собрался?» Я ответил: «В лес, волков стрелять».

         Вслед за этим из палисадника перед домом вышла молодая женщина, взяла меня за руку и сказала: «Ладно, успеешь пострелять, пойдем-ка, я тебя оладышками угощу». Это была Габышева, жена молодого якутского специалиста, якута по национальности, который работал вместе с моим отцом.

         Так я оказался в культурной якутской семье, быт которой практически ничем не отличался от быта русской семьи. В доме было двое детей, по-моему, девочки. Мать усадила нас за стол, и мы ели оладьи, макая их в сметану и запивая сладким чаем.

         Пока я угощался оладьями, послали за моим отцом. Он пришел за мной очень скоро. Недолгий разговор, слова благодарности, и через некоторое время мы уже идем домой. Отец меня не ругал, он только объяснил мне, почему в лес одному ходить нельзя, и пообещал, что я сегодня хорошо постою в углу, чтобы крепче запомнить, чего нельзя делать. На это я ответил ему, что у нас все углы заняты, и поставить меня будет некуда. Отец коротко ответил «ничего, найдем». Он вообще был немногословен и очень редко выходил из себя.

         В Вилюйске еще сохранился старый острог. Это было большое деревянное здание, одновременно крепость и тюрьма, и казарма, где раньше жили солдаты и казаки, составляющие основу территориальной обороны. Однако в тридцатых-сороковых годах уже ничего этого не было, а старое здание представляло собой своеобразный музей. В нем сохранялись две комнаты, где отбывал когда-то наказание государственный преступник, ссыльный Н.Г. Чернышевский. Надо сказать, что это помещение было довольно комфортное и представляло собой и спальню, и кабинет с письменными столом, за которым работал арестант, и небольшую столовую, где посетитель мог ознакомиться со списком годового довольствия арестанта, которое ему должно было обеспечить местное начальство. Прочитав этот список, мой отец сказал моей матери, что в денежном выражении это довольствие превышало его годовую зарплату специалиста.

         Судя по всему, в ссылке Николай Гаврилович пользовался относительной свободой. Он мог выходить на прогулку за стены острога и прогуливаться на природе у реки Вилюй. Бежать было бесполезно, для городского интеллигента это было бы верной смертью в тайге.
         Однако Чернышевский увлекся интересным занятием: он решил научить местных жителей огородничеству, совершенно незнакомому для них.
         Проблема огородничества, т.е. выращивания на открытом грунте овощных культур: огурцов, капусты, моркови, картофеля и т.п. связана с почвой. За короткое, но часто жаркое, северное лето вполне хватает солнечного тепла для выращивания овощей, но почва остается холодной и овощи не вызревают.

         Особенность северных почв такова, что летом оттаивает сравнительно неглубокий, примерно до полуметра, верхний слой, ниже почва остается мерзлой. Это вечная мерзлота – остаток Ледникового периода, который господствовал на северных территориях России десять – пятнадцать тысяч лет тому назад. Эта мерзлота препятствует прогреванию верхнего слоя, и в результате – овощи не вызревают. Сейчас это вроде бы изменяется – идет потепление климата, но еще сто лет назад положение было иное.

         Николай Гаврилович Чернышевский предложил решение почвенной проблемы за счет особенностей северной природы. На северных территориях в зоне речных пойм и луговых приречных полей много маленьких озерков, которые образуются именно по причине вечной мерзлоты, которая не дает возможности талой и дождевой воде уходить в почву. Это и приводит к образованию этих озерков-аласов, как их называет местное население. Аласы являются концентраторами солнечного излучения, как водяные линзы, прогревающие придонную почву. И действительно, придонный почвенный слой до вечной мерзлоты в аласах значительно толще, чем у окружающей луговой почвы и теплее, чем окрестная земля. Для того, чтобы использовать аласы, как плодородные земли, надо просто спустить воду из аласа в реку, а это легко сделать, поскольку аласы располагаются на речных террасах, уровень которых выше, чем уровень реки.

         Канавки, которые прокапывал Чернышевский для спуска воды из аласа, еще существовали в сороковых годах прошлого века, как следы тех опытов, которые ставил ученый по выращиванию овощей на северных территориях, и я их видел, а мой отец, объяснил мне, откуда они здесь в Вилюйске присутствуют. Местное население называло их «Николкины канавки».

         У меня с детства осталось чувство реального присутствия на севере ощущения предыдущего девятнадцатого века и позднее, приезжая на Север в командировки, я снова чувствовал связь веков, как реальность этой жизни.

         Вопрос снабжения севера овощами был решен совсем другим способом. «Северный завоз» – все, кто бывал на Севере, знают, что означают эти слова. Во время летней навигации по могучим сибирским рекам, которые текут с Юга к Ледовитому океану, и их притокам идет завоз на Север всех тех товаров и продуктов, которые производит Юг. Север отвечает югу потоком своих продуктов: лесом, строительными материалами, рудой, дорогой рыбой, немалую роль играет пушнина – золото Сибири.

         Верховья этих рек: Оби, Енисея, Лены и их притоков пересекает Великий Трансиб – железная дорога от Петербурга до Владивостока. Этот мощный путь – поток товаров, людей, продуктов в широтном направлений является мощной скрепой России, выравнивающий Запад и Восток страны.
         Такую же роль меридиальных скреп страны выполняли и продолжают выполнять сибирские реки.

         Быстрое развитие России во второй половине девятнадцатого века и начала двадцатого – это связано прямо с проектом Трансиба и развитием речного флота великих сибирских рек.

         С самого начала эти проекты реализовались на более высоком техническом и технологическом уровне, чем железнодорожные и речные коммуникации в Европе и Америке. И это не случайно. Это заслуга их инициаторов и промоторов, тогдашних руководителей России – Александра III и Николая II.    За это им и великое спасибо!

         Летом 1940г. Наша семья побывала на родине в Новосибирске. Я увидел новый дом, который был построен на усадьбе деда Матвея. Дом был очень уютный: с тремя комнатами и кухней, она же прихожая. Комнаты, из которых были две спальни и одна центральная – столовая, выглядели уютно, с большими «итальянскими» окнами.

         Это был наш новый дом. Я не помню, как его строили, но окончательный вариант мне очень понравился. Помню еще один эпизод: мы, т.е. я с родителями в универмаге, центральном торговым корпусе Новосибирска, который был построен еще в 1913 году. На прилавках отдела стоят детские педальные машины. Я прошу родителей купить мне такую машину. Отец резонно возражает, что нет смысла покупать сейчас, мы через пару дней выезжаем в Якутск к месту работы отца, тащить эту покупку с собой тоже бессмысленно, потому, что в Якутске уже наступает зима, значит на машине не покатаешься. Приедем в Новосибирск на следующее лето – тогда и купим. Да, мирное время, можно планировать на год вперед, никто и не думал тогда, что впереди война.

         Дорога из Новосибирска в Якутск в 1940г. мне не запомнилась. Помню только, как мы выехали на поезде в Иркутск. Совершенно не помню, как добирались от Иркутска до речного порта на Лене.
         Помню, как наш пассажирский пароход «Ленин» швартовался в Якутске, где нас встречали Рязановы, то есть мамина сестра Татьяна и ее муж Сергей Платонович. Вот и все воспоминания, а ведь мы плыли по великой сибирской реке Лене с её красивейшими берегами и величественным речным простором.

         В Якутске отца ждало новое назначение – перевод на работу в Министерство, где он должен был продолжить работу по якутской лошади, а нас новая квартира в Якутске в старинном купеческом доме. Дом был большой, я хорошо его помню. Он состоял из двух половин, соединенных крытым подъездом так, что получался внутренний двор с крышей, в котором мы, жители этого дома, встречали новый 1941 год. Такие крытые дворы были у некоторых домов в Якутске. На этот двор выходили четыре квартиры: две двухкомнатных, наша и семья начальника отдела в Минсельхозе, напротив тоже две: одна трехкомнатная, где жила семья с двумя детьми и одна однокомнатная квартира, где жил одинокий специалист из Министерства.

         Кроме этого, крытого двора, был еще один – общий открытый двор, довольно большой. Двор был обнесен высоким дощатым забором, на краю этого двора была конюшня и еще какие-то сараи.

         Ворота нашего двора выходили на улицу, которая проходила по берегу протоки. Протока недалеко от нашего двора впадала в реку Лену. В устье протоки и далее располагались причалы порта, а далее здания Пароходства. Там работала бухгалтером моя тетя Таня и её муж Сергей, он был радиоинженером и работал начальником радиостанции Пароходства.

         Наша улица была тихой, но, немного ниже по течению протоки она соединялась с широкой, мощённой деревянными чурочками, центральной улицей, которая вела от Пароходства к центру города, туда, где располагались здания Республиканских учреждений и Правительства Якутской АССР.

         Лето постепенно через осень перешло в зиму 1940 года. У меня появился младший брат Витенька – Виктор. В нашей семье произошли изменения, мама постоянно занималась младшим сыном. Ей в помощь к нам переселилась наша бабушка Анна Ивановна, которая жила в семье Рязановых, т.е. со своей старшей дочерью Татьяной Павловной.

         Дожили до нового 1941 года, встретили его всем домом, елку поставили в крытом дворе, общую.   Война грохотала где-то в Европе.

         Зима 40-41 года в Якутске была очень суровая. Я не помню, чтобы я выходил на прогулку на улицу. Пришла весна 41 года. Весна была ранняя. Уже в мае было сухо и тепло. Дядя Сережа катал меня на велосипеде.

         Война началась, как это обычно бывает для мирного населения, внезапно. «22 июня, ровно в четыре часа, Киев бомбили, нам объявили, что началась война!» Немецкие войска пересекли западную границу СССР. Для СССР война начиналась тяжело, наша армия с боями и потерями отступала на восток.

         Была объявлена мобилизация. Отец и дядя Сережа получили мобилизационные повестки, однако в военкомате выяснилось, что отец забронирован Минсельхозом Якутской АССР для выполнения специального задания Правительства, а дядя Сергей получил назначение в пункт сбора и подготовки бойцов Красной Армии.

         Вскоре стали приходить фронтовые письма — треугольнички от дяди Сережи. Несмотря на то, что, как мы понимали в глубоком тылу, наши дела на фронте шли неважно, письма были бодрыми, но уже в ноябре мы получили последнее письмо с фронта, а далее все было в неизвестности.

         Мой отец в зиму 1941 года дома бывал редко и недолго. Он был членом специальной комиссии Минсельхоза Якутии по организации закупки и поставки лошадей в Красную Армию, как специалист по Якутской лошади. Кроме моего отца в комиссию входили: ветврач, финансист, который оформлял договор с местными хозяевами лошадей и выплачивал задаток, офицер НКВД для охраны комиссии и разборки с нарушителями договоров. Комиссия была выездная, перемещалась в зимних условиях при 50-градусных морозах по всей территории Якутии, превышающей территории любого европейского государства, на оленьих упряжках, управляемых каюрами, которые также составляли штат комиссии и обеспечивали передвижение и безопасность.

         Надо заметить, что местное население Якутии жило практически родовым строем, и отличалась очень высокой честностью. Несмотря на то, что договоры о поставке лошадей заключались зимой и сразу же выплачивался задаток, лошадей хозяева могли пригнать в пункты сбора только в начале лета. Это было потому, что лошадь в тайге по снегу пройти не может, а оленья упряжка проходит, но олень гораздо слабее лошади и для армии он ну — никак не подходит.

         Обстановка на фронтах была не очень хорошая, наша армия с боями отступала, от дяди Сережи с ноября не было никаких известий.

         Немцы продвигались к Москве, у всех знакомых было подавленное, тяжелое настроение. В городе появилось много приезжих людей, в основном мужчины призывного возраста и немного постарше, в возрасте 30 — 35 лет. Это были беженцы от войны, они бежали из западных городов от призыва в Армию, от немцев. Я этого не видел, но об этом говорили все наши соседи. Эти молодые люди своим поведением отличались от сдержанных северян, они были какие-то шустрые и одеты не так, как одеваются северяне. Появились молодые женщины, которые казались похожими на моделей из американских фильмов.
         Начались грабежи на улицах, о чем раньше не слышали. Это случалось рано утром, когда было еще темно, и вечером с наступлением сумерек.

         Было заметно изменение отношения между людьми. Люди стали как-то ближе друг к другу. Наша семья это чувствовала по отношению к моей маме и маленькому брату.

         К нам переехала тетя Таня, а через некоторое время и отец Сергея Платоновича, дед Платон Николаевич, который служил рабочим в какой-то конторе.

         Отец и мать с маленьким сыном поместились в самой дальней комнате нашей квартиры — в спальне, тетя Таня и я в проходной комнате, а бабушка и дед Платон разместились в нашей, довольно большой кухне, она же столовая. Дед первым делом оборудовал себе палаты поближе поближе к печке, там было очень уютно.

         Запомнился еще один эпизод, который произошел на нашей кухне морозным утром. На кухне был я с бабушкой и Платоном Николаевичем. Дед зачем-то собрался на улицу, через несколько минут вернулся и привел с собой парня, якута 16 — 17 лет. Парень был бедно и плохо одет, он видимо сильно замерз и выглядел очень смущенным. Платон Николаевич усадил его у печи согреться и попросил бабушку Анну Ивановну покормить его.
         Бабушка собрала на стол: миску горячего супа с мясом, на второе рыбу с картофельным пюре, приготовила хлеб для еды и к чаю с молоком и сахаром, хлеб с маслом.
         Парень очень смущался, но все съел с большой жадностью. Было видно, что он очень смущен таким приемом и ему было стыдно чего-то.
         К моменту окончания еды дед порылся в кладовке и достал старый, но еще целый полушубок и старую шапку.   Бабушка и Платон Николаевич собрали какие-то деньги, которые у них были и все это отдали парню. Со слезами на глазах он поблагодарил их и в сильном смущении ушел.
         После его ухода дед объяснил нам, что он застал этого парня, когда он пытался взломать дверку в одной из кладовок, которые были установлены в крытом дворе для хранения продовольствия зимой.

         Первая военная зима в Якутске началась с сильных морозов. Дни становились все короче и короче.    Отец был все время в разъездах в экспедиции по поставке лошадей в Красную Армию. В краткие приезды из своих путешествий он рассказывал много интересного.
         Я до сих пор помню его рассказ о том, что на таежной речке Онгудах, что на якутском означает «котел потерял» экспедиция проезжала через место, где из земли торчали металлические конструкции в виде труб диаметров около двух с небольшим метров и высокой более трех метров. Эти трубы сверху были закрыты крышками, напоминающими металлические котлы. Одна из труб была пробита внизу на уровне земли, через это отверстие мог пролезть человек, но внутри ничего не было, а уровень земли внутри трубы совпадал с уровнем земли снаружи.
         Место, где были эти трубы, очень глухое: бездорожье, речка никакого интереса не представляет; просто таежная речка. Откуда здесь эти трубы? Зачем и для чего они установлены, а главное, кто это сделал? Загадка!

         Позднее в студенческие годы я читал об этих трубах из земли в прессе, а последнее сообщение было таково: все эти металлические конструкции были разбиты и их обломки лежали на земле. Кто это сделал? Нашу страну обокрали!  Вспомнил фразу А.С. Пушкина: «Мы ленивы и не любопытны».

         Мой отец, возвращаясь из своих длительных командировок по дальним улусам Якутии, несколько дней, проводил в Министерстве, из которого он приносил городские новости, характерные для того времени. Запомнил я две из них.
         Один из беженцев от войны, молодой и очень общительный мужчина пытался устроиться на работу в Министерство сельского хозяйства, ему предложили работу по организации поставок лошадей в Красную армию.  К тому времени установились хорошие зимние дороги в окрестностях Якутска и появилась возможность доставки лошадей сразу же по зимним дорогам.
         Этот молодой и обаятельный человек сумел устроиться организатором поставок, получить деньги на оплату лошадей, соответствующие документы на оформление оплаты хозяевам лошадей и отправился в ближайшие сельские районы.
         Через некоторое время действительно пригнали какое-то количество лошадей не выше среднего качества. Деньги, как заявил организатор, были выплачены хозяевам животных, но большая часть лошадей разбежалась по тайге. Виноватыми в этом он объявил погонщиков животных. Часть документов погибла во время переправы через какую-то реку. После этого доклада о своих приключениях этот организатор был передан в органы безопасности для выяснения деталей этой одиссеи.

         Вторая история, тоже характерная для того времени. Молодой неженатый офицер из органов госбезопасности познакомился с молодой обаятельной женщиной, тоже беженкой от ужасов войны и женился на ней.   Однако вот что произошло в его жизни.
         Однажды ночью, проснувшись, молодой супруг не обнаружил своей супруги рядом с собой. Подождав некоторое время, он обеспокоился и пошел посмотреть, что случилось? Заглянув осторожно в столовую, он увидел свою жену, склонившуюся над столом, освещенным лампой, на котором были разложены документы с грифом «для служебного пользования», которые он принес, чтобы поработать над ними дома.  Его жена фотографировала эти документы каким-то маленьким фотоаппаратом.  Продолжением эпизода был арест мужем своей жены и доставка её в органы безопасности.

         Постепенно приближался праздник Октябрьской революции. Немцы топтались под Москвой, или не решались на штурм, или готовились к нему. Помню строки из стихотворения Маршака того времени, опубликованные в газете «Правда»:
«Гуляет молодой мороз, морозец пятиградусный
А на снегу, повесив нос стоит фашист безрадостный!».         
А далее там были такие слова: «Вот погоди, придет мой Дед…»

         Немцы продолжали топтаться под Москвой, похоже выдохлись…
         Наконец наступил ноябрь и совершенно ошеломительное сообщение: на Красной Площади идет парад советских войск, на трибуне, на мавзолее, все Советское Правительство во главе с товарищами Сталиным, Молотовым, Ворошиловым!
         Прямо с Красной Площади, с парада, армия шла на фронт!

         Через короткое время все изменилось: разгром немцев под Москвой, фронт противника побежал, аж на двести километров. Но, конечно, было понимание того, что впереди еще тяжелые бои, до победы еще нужно идти и идти.

         Летом сорок второго года на улицах Якутска стали появляться иностранцы. Это были американские летчики. Они сопровождали американскую военную технику, самолеты, которые пошли по Ленд-лизу через северные территории до Якутии, от Якутска наши летчики их перегоняли через наши гигантские территории на наш фронт.

         Американцы с большим любопытством осматривали Якутск, для них это была экзотика, по-видимому, напоминавшая им их фильмы о Дальнем Западе в эпоху освоения американских территорий. Мы, дети, при встрече с ними здоровались и махали им руками. Они нам улыбались и иногда угощали конфетами, но никогда такого не было, чтобы мы бежали за ними и просили что-нибудь на память. Северяне, даже дети, всегда сдержаны и сохраняют достоинство.

         Наша Красная Армия с боями летом сорок второго года продвигалась на Запад, нанося поражение за поражением противнику, но до Победы было еще далеко.
         Фактически война велась не только со стороны Германии, но и со стороны её союзников: Испании, Италии, а также Словакии при участии отдельных воинских частей других стран, например Франции.

         К лету сорок второго года наша Красная Армия была уже совсем другой, чем до нападения немцев. Она уже была опытной силой, вполне отвечающей требованиям современной тому времени армией. Командовали в ней талантливые военачальники, оружие было современное, как и военная техника, часто превосходящая оружие и технику противника. Все это обеспечивала советская промышленность, которая работала лучше и быстрее, чем вражеская, да и помощь со стороны союзников нельзя было сбрасывать со счета. Одно было плоховато: союзники вместо того, чтобы участвовать совместно с Красной Армией в боях с немцами, в прямой бой не лезли, все норовили воевать где-то на задворках мира, уверяя, что это необходимо для общей победы.   Но все это было настолько ясно, что надежды на них не было никакой, особенно на англичан.

         С весны 1942 года стало ясно, что лошадь в армии – это пройденный этап, и потребность в них резко сократилось. Характер работы у моего отца изменился, и вскоре он получил повестку в военкомат.    Однако, когда он стал проходить медицинскую комиссию выяснилось, что он болен легочным туберкулёзом открытого типа. Это был результат тяжелой работы зимой и ночевок в хатонах в якутской глубинке. Болезнь была запущена так, что ему врачи посоветовали немедленно сменить климат, на Севере оставаться на зиму было слишком опасно.   Мы стали готовиться к отъезду в Новосибирск. С нами уезжали также тетя Таня и бабушка Анна Ивановна. Дед Платон Николаевич уехал в начале лета к себе на родину в Подмосковье, где у него были две дочери.

Часть вторая
         Летом 1942 года мы, т.е. мои родители, тетя Таня, бабушка Анна Ивановна и мы с братом Витей, выехали в Новосибирск.   К сожалению, у меня сохранились отдельные воспоминания об этом путешествии военного времени и нет цельной картины.

         Помню, что наше путешествие началось с плавания по Лене вверх по течению. Мы плыли в трюме большой металлической баржи. Баржу тащил буксир. Время от времени мы останавливались у берега для погрузки дров на пароход – буксировщик. Во время таких остановок можно было сходить на берег и немного отойти от скученности и неуюта на барже. Люди, соседи по путешествию, за несколько дней плавания в трюме баржи успели познакомиться и сгруппироваться в группы на основе взаимопомощи и общих интересов. Наша группа составилась из нашей большой семьи папиного знакомого с женой и двумя детьми моего возраста.
         Через некоторое время нас вместе с папиным сотрудником и его семьей переселили на пароход, где мы заняли кают-компанию.

         Следующее воспоминание: мы, т.е. наша семья и семья папиного сослуживца, едем в кузове грузовика по степи из порта на Лене в Иркутск. Жарко, в степи много сусликов. Они стоят столбиками возле своих норок и внимательно провожают взглядами проезжающий грузовик. Новая картинка – въезд в Иркутск. Вечереет, мы, т.е. грузовик, спускаемся с какого-то плоскогорья в город.

         Следующая картинка: мы в поезде, вагон общий, третьего класса, полно разного люда. Впечатление такое, что народу больше, чем мест. Некоторые лежат на верхних багажных полках. Каждый человек занят своим делом, не обращая внимания на других.

         Вдруг поезд резко затормозил на станции и с верхней полки упал человек в нашем отделе. Это был мужчина, который там обедал. Как ему это удавалось, мне до сих пор это непонятно, но  упал он удачно, не опасно. Однако из его рук выпала стеклянная банка со сливочным маслом и довольно большой шмат масла вылетел из банки и попал нашей бабушке на обувь. Конечно, это падение вызвало сильное волнение у всех, однако понемногу всё успокоилось. Я посмотрел на бабушку, она совершенно невозмутимо сидела у окна и спокойно намазывала масло на свои сапожки.

         В Новосибирск мы приехали днем. Что меня поразило – это тепло. Тепло шло от воздуха и от земли, мягкое, обволакивающее все тепло. В Якутске тоже летом бывает жарко, но не тепло. Сказывается влияние вечной мерзлоты, нет тепла от земли. Мы шли по улице, приближались ко двору дедушки. Вся земля улицы, от дороги до заборов, была поделена на небольшие участки и засажена картофелем. Это были участки местных жителей, необходимые для выживания в военное время.
         Мы идем по спокойной и тихой улице, похожей на сельскую, только дома по сторонам этой улицы указывают на то, что это все таки город. Они солидней, осанистей, с крепкими заборами и воротами. Улица постепенно понижается, так, что мы идем под уклон. Вот и дом деда Матвея, отца моего отца и моего деда. Он практически самый последний по правой стороне этой улицы, дальше спуск в овраг, на дне которого русло речки Каменки. Здесь заканчивается Центральный район города, по другую сторону оврага начинается Октябрьский район. Но об этом позже, а сейчас о встрече. Нас ждали, дед Матвей Петрович, мои тети Анна Матвеевна и Антонина Матвеевна и также наша родственница, которая жила у них – Марина Дмитриевна.

         Мы встретились со своими родными. Но эта встреча была какой-то уж очень обыденной. «А, приехали, ну здравствуйте!» — проявлений радости при виде своих близких особенно нет. Я хоть и был ребенком, но это почувствовал. Это резко контрастировало с подобной встречей на севере, в Якутске. Северяне более сердечны и гостеприимны, чем холодные сибиряки.
         Мы вошли в наш дом. Его надо было мыть, чистить. Наши родственники в наше отсутствие сдавали наш дом под квартиры. К нашему приезду квартиранты съехали, бросив все как попало. Оставался еще один мужчина в комнате, дверь в которую была прямо из прихожей. Он должен был съехать на следующий день.   Этот мужчина не проявил к нам ни малейшего интереса. Утром он спокойно снял умывальник и полочку для мыла и отбыл восвояси.
         Все это естественно создало некоторый осадок. Особенно, по моему, это подействовало на мою мать.  Женщины вообще более тонко все чувствуют. Мы уже чувствовали себя северянами, и некоторая черствость сибиряков была нам неприятна.

         С чего начиналась наша новая жизнь в Новосибирске? Во-первых я более подробно познакомился с нашим двором. Двор был довольно обширный. Дедовский дом занимал один угол этого двора. Дом был очень добротный, в полтора этажа. Так как на нашем участке поверхность было под уклон, то первый этаж занимал только половину дома, он был кирпичный на каменном основании и частично заглубленным в почву. Ко входу в первый этаж были пристроены сени, половину которых занимала кладовка. Жилая площадь состояла из кухни-прихожей с печкой. Эта половина имела два окна во двор. Вторая половина помещения была большой спальней с двумя окнами, одно из которых выходило на торец помещения с видом на закаменскую сторону, а другое, несколько заглубленное, выходило в палисадник и на улицу.
         Верхняя половина дома была очень солидной, из бревен, обработанных цилиндрически.   Эта половина состояла из большой кухни-прихожей, где спал мой дед, и двух спален, где жили его две дочери с детьми. Обедали все на кухне.
         Вход в дом предворяли большие сени с кладовой.  Окна дома были прорублены подобно окнам первого полуэтажа: два окна во двор, два окна в торец, два окна на улицу. Дом венчала шатровая крыша, крытая железом.

         Напротив дома был подземный погреб-холодильник. Погреб был выложен красным кирпичем, так же, как и лестница, на которой было удобно опускаться в погреб. Над погребом стоял деревянный сарайчик, который закрывал вход в погреб. Внутри погреб имел два отделения, одно для хранения продуктов, а второе – для хранения снега (льда), которым набивали это отделение зимой (весной) для охлаждения этого погреба в летнее время.

         Участок земли, на котором стоял дом деда, был профилирован таким образом, чтобы двор в основной части был горизонтальным. Дом, который стоял выше по улице, тоже стоял на профилированном участке так, что два соседних двора образовывали как-бы ступеньку на лестнице. Для того, чтобы эта ступенька не разрушалась, земля на участке деда была отгорожена от соседской, более высокой ступенькой, забором. Этот забор был из вертикально стоящих бревен и выглядел, как крепостная стена.

         Опишу дальше усадьбу деда Матвея. Усадьба была довольно большая. Примерно до половины площади участок земли, перед постройкой дома и вспомогательных служб, был по видимому профилирован в какой-то степи, но дальше, вторая половина усадьбы была естественной, т.е. с небольшим уклоном к дальней стороне усадьбы. Дальше был овражек, перпендикулярный к речке Каменка. Раньше он был пустой, по нему только проходила тропинка, по которой можно было спуститься к Каменке, но во время войны он был весь застроен. Домики были маленькие из дешевого материала. Их построили беженцы, которые приехади в Сибирь с Запада. Но как же выглядела вся усадьба деда Матвея? По правую сторону участка, если смотреть от входа в усадьбу на овражек, примерно до середины усадьбы, шли «службы», помещения, которые носили вспомогательный характер, это была двухэтажная постройка, которая называлась «стайкой». Нижняя часть этой стайки делилась на две половины. Первая половина – это было утепленное помещение с небольшим окошком, предназначенное для использования зимой. Когда-то там стояла лошадь для выезда. Вторая, холодная половина, была предназначена для хранения коляски и саней. Но в то время, когда мы приехали, там давно уже не было ни лошади, ни коляски. Уже давно эти помещения использовались для всяких бытовых нужд. Второй этаж «служб» занимал сеновал. Там хранился запас корма для лошади. Я даже не помню для чего использовался сеновал без лошади, кажется для хранения всяких ненужных вещей.

         Наш новый дом находился в средней части усадьбы, параллельно дому деда. Я уже описывал его, так, что повторяться не буду. Замечу только, что он тоже стоял на профилированном участке земли, образующим сравнительно невысокую ступеньку по отношению к участку земли ниже по соседству.
         Ниже, правый крайний угол участка занимал небольшой домик нашего дальнего родственника Михаила Вельмакина. Он погиб на войне в 1941 году, в домике проживала его вдова Зинаида с двумя детьми, уже большой девочкой Маргаритой и мальчиком моего возраста Володей. У этого домика тоже был небольшой сарайчик и полисадник.

         Остаток лета и осень 1942 года мне ничем особо не запомнились, кроме того, что у меня появились друзья, это Володя Вельмакин Лёка (Лёня) с красивой старинной русской фамилией Буслаев. Это были мои ровесники. Лёка жил в доме немного выше по улице.

         Зимой сорок второго года, еще до Нового года, мы с братом Витей заболели скарлатиной и нас положили в больницу. Сначала мы лежали в общей палате, но болезнь усиливалась, и нас перевели в бокс для тяжелых больных. Вместе с нами в бокс поместили нашу бабушку Анну Ивановну для ухода за нами. Витя понемногу стал выздоравливать, а я продолжал болеть. Рядом с нашим боксом был бокс, где также тяжело болела девочка моего возраста. С ней была её бабушка.
         Постепенно приближался новый 1943г., я тоже начал выздоравливать, но когда я стал вставать из постели, выяснилось, что я разучился ходить. Пришлось заново учиться.   К новому году мы уже выздоровели настолько, что нас выписали из больницы. Незадолго до нашей выписки девочка в соседнем боксе умерла. Я почему-то запомнил это на всю жизнь.

         Новый 1943 год мы встречали дома. Мне запомнилась наша ёлка, у нас были гости – мои друзья и мой двоюродный брат Олег Ковалевский. Мама и тетя Таня приготовили нам угощения – пирожки с картошкой и чай с молоком и сахаром.

         Ранней весной 43 года моего отца и отцов Олега Ковалевского и Лёки Буслаева положили в больницу. Они все болели туберкулезом и у них началось весенее обострение болезни. К лету 43 года мой отец вернулся из больницы, а отцы Олега и Лёки не вернулись.
         Однако туберкулёз очень коварен. Прошло много лет. Я уже был женат, окончил институт и работал на кафедре ТиГ в НЭТИ в качестве научного сотрудника. У меня уже была дочь трех лет, и вот у отца неожиданно обнаружились признаки рецедива болезни. Мать с отцом очень переживали это и старались меньше контактировать с нами, особенно с внучкой. Я, правда, не замечал этого, но они мне все рассказали, а я, конечно же, рассказал об этом жене. Отец принимал лекарства, через некоторое время признаки рецедива болезни исчезли и все успокоились.

         Чем мне запомнилось лето 1943 года. Мне шел шестой год. Я понемногу знакомился с городом. Прежде всего, я познакомился с нашей улицей, т.е. кварталом, на котором стоял дом деда.
         Я уже упоминал, что наша улица была пологой и заканчивалась оврагом, на дне которого текла речка Каменка. Сверху от улицы к речке спускалась деревянная лестница в три пролета. Лестница была добротная с перилами и широкими ступеньками, примерно такая, как лестницы в подъездах многоэтажных домов. Овраг был заселен. Вдоль берега Каменки проходила дорога, по которой могла проехать машина, а под стеной оврага стояли дома. Дома были небольшие, около некоторых домиков были садики. В конце спуска через Каменку был перекинут деревянный мост. На противоположном берегу был подъем, но так, как противоположная сторона оврага была менее крутой, то там была дорога, по которой могла проехать повозка. Эта дорога поднималась под углом на выход из оврага.

         Наш квартал был не проезжий. Дорога из центра по нашей улице доходила до средины квартала, а далее заворачивала в левую сорону и входила в большие ворота, за которыми располагалсь конская транспортная база.
         Наша улица называлась улицей Чаплыгина в честь известного ученого, одного из создателей советской авиапромышленности, который какое-то время работал в Новосибирске. Эта улица проходила от нашего квартала к центральному проспекту Новосибирска – Красному Проспекту, перпендикулярно пересекая его и уходя к железной дороге.
         Улицу Чаплыгина пересекали до Красного Проспекта еще три улицы, которые проходили параллельно Каменскому оврагу: Каменская, Октябрьская и Серебренниковская.
         Каменская улица вела к городскому Центральному рынку, который был сравнительно недалеко от нашего дома. Мы с мамой ходили на этот рынок за овощами.
         На Октябрьской улице в двух кварталах от нашего дома была центральная баня, куда мы ходили с отцом и младшим братом, а по Серебрениковской в трех кварталах от нашего дома была моя будущая мужская школа №51, куда я пойду в 1945 году, но в 43 году это был госпиталь для фронтовиков.

         Летом сорок третьего года я выучился читать. Читать меня научила по букварю моя тетя Таня и мама. Но, к сожалению, я научился читать только вслух, а про себя я читать не умел.    Я с большим удовольствием читал вслух сказки из детских книг, которые купили еще до войны для меня родители. Мой братик Витя всегда с большим удовольствием садился рядом и слушал чтение.

         Зима 43-44 года была не очень суровая. Мы с братом выходили на улицу, но, однако у нас появилась другая забота. Родители завели собаку. Это был маленький щенок овчарки. Он стал нашим товарищем, непременным участником наших домашних игр.

         Зима 43-44 года запомнилась увлечением «тарантасами». Тарантас – это было средство для катания с горки. Оно было изобретено подростками с нашей улицы, а может быть, заимствовано у ребят, которые жили в овраге у Каменки.
         Для того, чтобы изготовить тарантас, нужно было три старых конька, желательно «Снегурочки», несколько досточек и умение работать ручной пилкой, гвоздями и молотком.
         Из досточек изготавливалась основа в форме буквы Т. На поперечной доске устанавливалась скамеечка, на которой можно было сидеть. По краям этой доски намертво крепились коньки. Третий конек устанавливался на поперечной доске этой конструкции, этот конек мог поварачиваться на оси и управлялся с помощью поперечной планки. Управляли этим устройством ногами.
         Довольно скоро тарантас был усовершенствован. Вместо ножного управления, появилось ручное управление – управляющая колонка, установленная вертикально над передним коньком. Эта колонка походила на рулевое устройство велосипеда.   Кататься на тарантасе по нашей улице от конной базы до лестницы – спуска в Каменку было большим удовольствием!

         Лето 1944 года запомнилось другим увлечением – путешествиями в овраг вдоль речки Каменки.   Это было намного интереснее, чем прогулка по улицам наверху оврага. Мир в овраге совершенно отличался от улиц города. Вдоль Каменки пространство за дорогой, которая проходила по берегу речки, было застроено домиками, которые часто имели палисадники. На уступах оврага выше уровня берега, также стояли домики, к ним вели подходы, часто в форме лестницы с плоскими ступеньками. Речку пересекали мостики с перилами.  Все это напоминало другой, какой-то восточный город. Было полное впечатление, что мы путешествуем по другой стране.
         Некоторые улицы, параллельные нашей улице Чаплыгина, имели широкий спуск к Каменке. По бокам этих спусков стояли дореволюционные дома, эти спуски заканчивались солидными деревянными мостами через речку. Было впечатление, что мы попадаем в другое время.  Позднее я понял, что очарование Каменки было связано с тем, что этот мир был трехмерным в отличие от двухмерного городского пейзажа.

         Следующее яркое воспоминание детства – это день Победы, 9 мая 1945 года. Мне осенью исполняется восемь лет, и я пойду учиться в школу. Но пока еще весна, только что пришел май. И вот, в самом начале мая, пришла долгожданная весть: Германия подписала акт о капитуляции, война закончена, мы победили!

         Теплый солнечный день, но все-таки еще не лето. Я стою на улице за воротами. Уже с утра идут люди по нашей улице в центр города на центральную площадь. Люди все радостные, счастливые, некоторые женщины плачут от счастья. Вечером на центральной площади Ленина у Оперного театра будет гуляние, а сейчас идут митинги и стихийные выступления счастливых людей. Все это я узнал от своих товарищей, которые уже сбегали в центр и сейчас оживленно рассказывают мне обо всем виденном.  Мимо меня проходят люди, все надели на себя самые лучшие одежды, все они счастливы.
         Вот идет старик, он одет в старую, но аккуратную гимнастерку, в сапогах, а на груди у него три ордена в форме крестов. Я с удивлением смотрю на него, почему у него «немецкие» ордена, но потом соображаю, что это георгиевские кресты и старик воевал с немцами еще в первую мировую войну.

         Первое послевоенное лето было полно событий новой мирной жизни. События были разные: мелкие бытовые события и отражение событий большего мира, но главное, что ощущалось всеми – это то, что мы сильны и едины.

         У нас был сосед, молодой человек, немного неадекватен (глуповат), поэтому я не буду называть его имя. Его призвали в армию весной 1945 г. по возрасту. Однако через два месяца он приехал домой, в армии разобрались и увидели ошибку приемной комиссии, мягко говоря, его неадекватность, его комиссовали.   Появившись снова дома, он ходил с гордостью в военной форме, и на груди у него было две медали, которые он выменял где-то по дороге домой. Врал он нам, детям, без зазрения совести про свои военные подвиги.

         Как я уже говорил, мы жили близко к центру, но наши окрестности напоминали сельскую улицу, заросшую муравой. Однажды, воскресным днем у нас на улице появилась лошадь с телегой и в полной упряжке. Она мирно щипала травку, но кучера не было видно нигде. Наш молодой сосед, взял эту лошадь и телегу в свои руки и решил прокатиться на улице. Несколько мальчишек составили ему компанию.   В этот момент появился еще один молодой человек, приятель нашего знакомого. Он очень удивился, что его знакомец катает детей на лошади. На вопрос, чья эта лошадь, наш молодой человек, неадекват, с гордостью ответил «Моя». Новый молодой человек должен был куда-то ехать на пригородном поезде, у него были вещи – чемодан и какой-то ящик. Возникла идея – отвезти его с вещами на вокзал. Сказано, сделано!
         А в это время кучер лошади проспался где-то на скамейке и в ужасе бегал по окрестностям в поисках лошади, прихватив знакомого милиционера.
         Наш молодой человек, отвезя своего приятеля с вещами на вокзал, должен был вернуться, как можно скорее на то место, где он взял лошадь, но его обступили приезжие, которых всегда много на вокзале. Они предлагали хорошие деньги за то, чтобы он их доставил с вещами до дома.
         Ясно, что наш молодой человек, неосмотрительно клюнул на эту приманку, и повез пару-тройку пассажиров в направлении к тому месту, где он взял лошадь. Там их и встретили перепуганный кучер и его знакомый милиционер. Правда следствие и суд учли медицински подтвержденную неадекватность «похитителя» и зачли ему несколько суток, что он провел в КПЗ за наказание.

         Летом сорок пятого года вернулся с войны домой мой двоюродный брат Леонид. Он всю военную кампанию прослужил в тяжелой артиллерии, в разведке.   Разведка в тяжелой артиллерии ночью переходит линию фронта и целый день, не раскрывая себя, наблюдает за противником. Её задача, установить цели, по которым тяжелые пушки за линией фронта будут вести огонь по возвращению разведки в последующие сутки.
         Ему было что рассказать! Вернулся он в звании старшины, поэтому его задержали на два месяца с демобилизацией – надо было передать кому-то все его хозяйство.
         Он рассказывал много интересного о своей фронтовой жизни. Особенно запомнился мне его рассказ о встрече с американскими солдатами на Эльбе.  Он рассказывал, что наши солдаты выглядели так: не новая одежда (обмундирование), но все хорошо пригнано, сидит ловко, особенно обращало на себя внимание оружие. Наши автоматы, всегда под рукой, все готово для немедленного боя. Оружие в прекрасном состоянии.
         Американские солдаты – щеголеватые, ухоженные, обмундирование красивое – хоть сейчас в фильм. Однако оружие где то на последнем месте, часто грязное, к бою не готовое.   Отношения между нашими и американскими солдатами было очень добрые, дружественные. Обменивались памятными предметами: какими-то значками, портсигарами, коробочками из того нехитрого скарба, что всегда под рукой – на память.

         Однако положение резко изменилось после провокационной речи Черчилля в Фултоне, в которой он объявил следующим противником нас.

         Леня вернулся поздновато для поступления в институт этой осенью. Он проработал зиму, а на следующий год поступил в Новосибирский железнодорожный институт на факультет строительства мостов и тоннелей.

         Осенью 1945 года я пошел в школу №51, которая была от моего дома в 3х кварталах. Во время войны в здании школы был госпиталь. Но к началу учебного года школу успели приготовить полностью: её отремонтировали, почистили, вымыли, оформили классы, даже приготовили комнату с буфетом.
         Нас, первоклассников, встретили в школьном дворе наши учителя и дирекция школы. Было короткое общее собрание и поздравление с началом учебного года, после чего всех развели по классам, и началось обучение.

         В нашем первом «А» классе было тридцать человек школьников (все мальчики, обучение мальчиков и девочек в то время было раздельным, в разных школах). Нашу учительницу звали Мария Федоровна. Это была молодая женщина, но уже опытная и волевая учительница.
         Первый урок был таков: мы все познакомились друг с другом, потом нас рассадили по партам по два человека. Мария Федоровна, рассказала и показала, как нужно правильно себя вести в классе, задавать вопросы, отвечать, вставать и садится, что должно быть на парте, а что внутри парты, и тому подобным необходимым правилам.

         Незаметно пролетел первый урок, мы снова построились и пошли на перемену. Мария Федоровна повела наш класс в буфет, где нас усадили за общий стол и каждый получил чашку чая и булочку. Мне школа очень понравилась.
         Я не запомнил о чем был второй урок, но скоро нас отпустили и сказали, что нужно принести завтра с собой из школьных предметов.          Детство закончилось, я вступил в отрочество!..

Овчинников Юрий Витальевич

Об авторе:

Юрий Витальевич родился 14 октября 1937 года в Новосибирске.
Места проживания: 1937–1942 гг. — г. Якутск, ЯАССР; с 1942 года по настоящее время — г. Новосибирск.
Образование: средняя школа № 51; 1961 год — окончил Новосибирский институт инженеров водного транспорта, специальность — инженер‑судомеханик.
Трудовая деятельность: 1961–1964 гг. — работа в Обском пароходстве; с 1964 -2017года — НЭТИ (преподаватель, доцент, профессор)
Научная карьера:
1971 год — защита кандидатской диссертации в Ленинградском политехническом институте по теме «Сложный теплообмен в газо‑жидкостной системе»;
29 марта 1972 года — получение диплома кандидата наук и аттестата доцента;
1999 год — защита докторской диссертации (в форме доклада по совокупности работ) в НИИ Сибирского отделения Академии наук СССР (г. Иркутск);
2000 год: присвоение учёной степени доктора технических наук решением ВАК; утверждение Научным советом НГТУ в должности профессора.
в 2017 году вышел на пенсию, общий трудовой стаж — 56 лет.
Опубликовано около 150 научных работ (в т. ч. с соавторами), среди которых: 2 научные монографии; 3 учебника; получено более 10 патентов на изобретения.
По приглашению сторонних организаций и в рамках командировок от СССР/РФ работал в: Алжире; Польше; Ирландии; Южной Корее.
Награды и звания: Почётная грамота посла СССР в Алжире; Почётная грамота Минвуза СССР; Почётная грамота Минэнерго РСФСР; медаль «Ветеран труда»; медаль «Почётный работник высшей школы СССР».

Просим отправлять Ваши оценки и комментарии на почту
nskveteran@yandex.ru
или оставить комментарий на страницеꜛ