Нам жить, и помнить, и беречь!

Жила-была женщина
(По письму в редакцию)

      В конце семидесятых годов прошлого века мне довелось работать корреспондентом в отделе писем областной газеты. Должность была хлопотная. За год в газету приходило до двадцати пяти тысяч писем. В основном это были жалобы: на протекающую крышу, буяна соседа, деспота и вора начальника. И на каждое письмо должна быть реакция: выезд корреспондента на место, проверка фактов, публикация либо письмо нужно было отправить по принадлежности более высокому начальству. Но ни в коем случае ни в стол, ни в мусорку, и не дай бог, письмо потеряется, за этим бдительно следили партийные органы. Мало того, тематикой  и географией читательских писем интересовались и сотрудники ГБ, справедливо считая их лакмусовой бумажкой состояния гражданского общества.

      Впрочем, не об этом речь.  В один прекрасный день в потоке требовательных и настойчивых посетителей мелькнула застенчивая женщина. Она присела на краешек стула, поправила на голове цветастый платок и протянула мне истрепанные ученические тетради и пожелтевшую фотографию. Я внутренне содрогнулся, представив, что в очередной раз придется делать заинтересованное лицо и читать шаблонные вирши, где рифмуются кровь-любовь, работа-забота, а потом, тщательно подбирая слова, отказывать в публикации, рискуя обидеть несостоявшегося поэта. Сославшись на нехватку времени, я забрал тетради, вернул фотографию и пообещал женщине, что отвечу письмом или при следующей встрече. Она виновато улыбнулась и поспешно вышла.

      Я положил тетради в стол и вспомнил о них где-то через две недели, потому что настало время «реагировать». Я открыл тетради и углубился в чтение. Это были не стихи, скорее, проза, бытописание. Плавный, бесхитростный слог покорил с первой страницы. За одной судьбой словно вырос образ целого поколения: стойкого, светлого, сильного.
      Вот эти записи с легкой литературной правкой и исправлением грамматических ошибок. Фотографии к сожалению не сохранились…

      На этом снимке мой класс. Я стою во втором ряду седьмая слева. Фамилия у меня тогда была Мельникова. А сейчас давно уже Красикова. Красикова Надежда Васильевна. Сфотографировались мы в 1939 году. Это второй класс. Крайний слева во втором ряду Емельян Поликарпович Коляда, наш учитель. Он хороший был человек, мы его любили. А это Коля Красиков. Коленька… Мой муж… Надя Веденеева, Тоня Фролова, Васька Игнатьев… Где вы теперь, дорогие мои ребятки?..
      Выглядим мы, как видите, неважно. Плохонький гардероб. А жили весело. Книг маловато было, одна-две на класс. Да и чернил не было. Мы их из сажи делали. А если у кого краска была, так из краски. Ручки делали так: палочку расколешь с конца, туда перо вставишь, ниткой потуже стянешь- готова ручка.

      Я, в общем, неплохо училась. Но была вертлявая, неаккуратная, за кляксы оценки снижали. Учитель жаловался маме на мое поведение, мол, и дерется кое-когда. А бабушка заступалась, она говорила, это ничего мол, никому не надо уступать. В школе у нас весело было. С одеждой, конечно. туговато, а хлеба хватало. Песни пели.
В колхозах хлеба полные амбары,
Привольно жить нам стало на Дону.
Эх, проливали кровь свою недаром
Мы на полях в гражданскую войну…

Пели и про полководцев:
С неба полуденного
Жара не подступи.
Конница Буденного
Раскинулась в степи…

        Сейчас я почему-то и  не помню, куда наш учитель делся, то ли на финскую ушел, то ли просто уехал. Наверное, на войну, потому что хороший и честный был человек. Нас стала учить Елизавета Андреевна Лукьянцева. Тоже очень добрая и красивая. Глаза у нее большие, голубые, кажется, искупаться в них можно. Летом мы с ней в лесу играли в красных и белых.

     Елизавета Андреевна на меня маме не жаловалась. Может, потому, что я ее очень любила и слушалась. И учиться стала лучше. А как подросла, в четвертый класс уже ходила, мою фотокарточку на доску почета в коридоре повесили.

      Мама радовалась. Нас в семье было четверо: мама, бабушка, я и брат. Он на шесть лет младше меня. Отец тоже был, но как назвать его отцом? Был он рослый, красивый и специалист хороший. Кузнец, шофер, что в руки ни возьмет, все сделает. Но с нами он почти не жил. Много у него было женщин. Женился, расходился и снова сватался. А к нам приходил, маме говорил: «Это мой дом, мои дети». Мама любила его, потому прощала. А он поживет немного и опять уходит.

     Мама наша редкого характера была женщина. За всю свою жизнь слова дурного не сказала ни ему, ни еще кому-то. Как сейчас вижу: рослая, полная, красивая. И коса толстая, русая.

     Так и жили. Мама работала, я в мае закончила четвертый класс… А тут война. Война… Как это было страшно. Брали мужчин. Слезы, причитания. Даже лошадей брали на фронт. Наш отец тогда был в Новосибирске, только-что снова женился, его оттуда забрали…

      Про учебу пришлось забыть. Нужно было работать. Особенно трудно было весной. Пахали на быках, коровах, телках. В плуг запрягали по шесть голов. Скотина падала на полосе. Шеи набиты хомутами, кровь течет. А мы эту скотинку бьем, колотим и плачем. Сами голодные, холодные.

      Стан, где мы жили, назывался Степин околок. Там землянку построили, сплошные нары. Ночью тебя клопы, блохи, вши едят, а днем комары… Сколько ее тогда было, этой нечисти…
      Обувь на всех одинаковая, но у каждого по размеру. Мальчишки вырезали из бычьей кожи круги, по краям протыкали дырки. Потом в них просовывали ремешок, и обувка готова. На любую ногу можно затянуть. Удобно, а засохнет, можно размочить, ручеек рядом.

     На невспаханном еще поле, когда быки уставали, мы прошлогодние колоски собирали. Потрешь их в ладонях- зерна. Так их и ели, варили похлебку. С этого сбора несла еще долю домой, брату. А после вспашки по полю ходили женщины с мешками, сеяли пшеницу.

     На обед почти все собирались к нашему стану и часто пели одну песню. Грустную, протяжную. Я ее помню:
Из поля ветер воет,
Военный гром гремит.
Никто так не воюет,
Как воин на войне,
Никто так не тоскует,
Как милый обо мне.
Пришло письмо печальное,
Что милый мой убит.
Убит, убит мой милый,
Под кустиком лежит.
Шинель его, фуражка
На кустике висит.
Шинель его, фуражка
На кустике висит,
А конь его вороный
У ног его стоит.
Была бы вольной пташкой,
Слетала бы туда…

      Так и шло. В свое время посевы пололи, сено косили, урожай убирали. Но в колхозе почти ничего не оставалось, весь хлеб шел на фронт.
     Жили тогда все одинаково. Да и годы военные, как братья, похожи один на другой. Мы взрослели, работали самую тяжелую работу. Весной на пахоте в третий военный год поставили к трактору прицепщицей. У тракторов света не было, а сеять и ночью надо. Берешь фонарь и идешь по борозде, по краю сеяного, а за тобой трактор. Так по пахоте всю ночь и ходишь, а под утро с закрытыми глазами.

     А зимой на быках подвозили корма. Скотинка заморенная, а ехать далеко. Морозы страшные, с поземкой, а одежонка плохая. Бежишь всю дорогу, иначе замерзнешь. Кто прикорнет,  того стаскиваешь с воза, иначе верная смерть. И так зима к лету, лето к зиме.. Год за годом без выходных.

      Отец писал нам, клялся перед боем: «Иду на фашиста, пусть меня не минет первая пуля, если повторю то, что было до войны. Пусть на чье-либо из вас  счастье останусь живым. Я вас никогда не забуду. Тебя, дочка, учить буду…»

     Учить. Я была не против… Тогда было строго за кражу хлеба , и вот в нашем селе состоялся суд. Женщин судили за хлеб. Я была на суде, и мне тогда очень понравилась женщина-защитник. Как она хорошо говорила. Всех тогда наказали, но не посадили, одной только дали два года.

     И с тех появилась у меня мечта стать защитником. Надеялась, отец придёт, буду учиться. Стану как та, деловой и строгой. И чтобы волосы в узел на затылке, юбка черная прямая…

…Весть о победе застала нас на культстане. Бежали без передыху пять километров, задыхаясь, влетели в деревню. На конторе висел красный плакат, флаги. Народа много собралось, был митинг. А потом люди кто плакал, кто радовался, целовались. Я смеялась, счастлива была…

     Отец пришел с войны уже в октябре. Мама была на молотьбе, а мы с братом дома.
-Здравствуй, доча!- говорит.-Ого, какая ты большая. Сколько же тебе лет? Уже пятнадцать? Чего головой вертишь, не признала?
      Я узнала, но смолчала. Много чести. Сама, правда, обрадовалась. Может в самом деле отправит учиться… А братишка смотрит на него как на чужого, набычился.

      Когда мама пришла, он сидел у окна. Мама стояла у дверей, не проходила, а плакала. И вечером плакала, просила, чтобы отец ушел, не тревожил семью, так как привык он блудить, и нет ему больше веры.
Я была недовольна мамой. Хлеба у нас тогда совсем не было. В большом ларе была трава, зерна лебеды, вот мы все это и толкли, пекли лепешки и захлебывали их молоком. А она отца гонит. Может, хлеба бы где достал?

Отец остался у нас, пошел работать кузнецом. Мама говорит: «Надо бычка заколоть. У отца такая тяжелая работа. Его надо беречь».
Бычка хотели продать мне на пальто, но… Но я не обиделась. С отцовской лишней гимнастерки сшила мне мама юбку, а из рукавов — братишке штаны.

Зажили мы лучше. Отец зимой поймал двух волков, получил за них зерна, молока, мяса. Ну а насчет учебы он сказал: «Переросла ты, дочка, пятый класс. Устрою тебя в пошивочную мастерскую, машинку куплю». Я и с этим смирилась Зажили было ладно, да радость была недолгой. В марте сорок шестого в деревне заговорили, что мой отец влюбился в девку Анну Исаеву. Она на шесть лет была меня старше, росточком маленькая.

Я уже тогда на вечеринки бегала. Молодежь по домам собиралась. И вот в один такой вечер стали парни над Анной посмеиваться. Я тут и вмешалась. Характер у меня не мамин, не знала на ком зло сорвать. Сказала ей, что думала. Она подскочила, схватила меня за волосы, а один палец попал в рот. Тут я не растерялась, кусанула , насколько хватило мочи, и так в нее вцепилась, что насилу отобрали. В деревне только об этом и говорили. А дома-молчок.

А в апреле отец засобирался на производство, мол, и заработки там лучше, и вы там, глядишь, в город переедете, ведь детей надо учить. В общем, уехал, и мы снова остались одни.

А мне опять на пахоту, на прицеп. Опять колосья прошлогодние собирать. Много народу туда ходило. Когда в ночь работала, то и я днем с ними.. И вот, не забуду, один раз пошли все на Майковскую гриву. А здесь лощина: вода со снегом, со льдом. Дошли, а перейти не решаются. И тут одна, Братусь Наташа, девчонка лет восемнадцати, разулась и босиком вступила в эту кашу. А за ней и все. Перебрели по колено. А к вечеру тем же способом и обратно.

Часть собранных зерен надо было и продать, чтобы хоть немного одеться, обуться. Мне тогда это было очень нужно. Я уже говорила, что по вечеринкам бегала. А летом поехала к родне в другую деревню. И там проводил меня парнишка.  Показался очень красивым, шутил, хохотал, сказки рассказывал. Говорил: «Будешь ездить, всегда буду провожать» С тех пор я потеряла покой, меня без ума к нему, тянуло.

Да деревня далековато, тридцать километров, каждый раз не набегаешься. А тут я дояркой работать пошла, вовсе некогда стало. Если только вечером на вечеринку вырвешься. Но в своем селе я ни на кого особо внимания не обращала. Парней это задевало: девка уже большая, девятнадцать лет, а ни на кого не заглядывается, разговоров не заводит. А мне не до них было, все о своем Викторе думала.

На ферме я привыкла, коров очень полюбила. Не уступала и старым дояркам. Получила к седьмому Почетную грамоту. И вроде как для поощрения разрешили мне в Новосибирск съездить на базар. Повезла я два ведра пшеницы и мешок соли. Выпаривали ее из нашего соленого озера. Поехало нас на быках четверо человек. За пять дней доехали, расторговались. Мне материалу нужно было купить, иду по базару, присматриваюсь…

И вдруг подходит мужчина. Пригляделась, вроде знакомый. Разговорились, он у нас, оказывается, бывал, друг моего отца.
«Хочешь, — говорит, — я тебя к отцу отправлю. Он здесь недалеко, тридцать километров, станция Шипицыно».

Три года прошло, как уехал отец из дома. И ни слуху о нем, ни духу. С войны пришел, а здесь пропал без вести. Я домой особенно не торопилась, мама за меня коров моих доила, поэтому согласилась. Купил он мне билет на поезд, и к ночи я поехала. Сроду на паровозе не ездила, да еще ночью… Но ничего, слезла на нужной станции, пошла на вокзал. Дождалась шести часов и пошла в деревню. Как нужный дом найти, мне его друг подробно объяснил. Подошла я к дому, свет горит. Остановилась под окном, смотрю. Женщина оладьи стряпает, пожилая, некрасивая…

И тут из другой комнаты выходит мой отец. В моей груди словно что оборвалось, а горло, как кто проволокой стянул… Забарабанила, что было силы в окно кулаком. Она выскочила. Я говорю: «Мне надо к Мельникову». И сама вперед нее в дом. Захожу в дом, отцу подаю руку: «Поздравляю с законным браком! Спасибо тебе за швейную машинку. И за учебу тоже. И зря тебя минула первая пуля, как ты клялся.»
Жена его стала плакать. А я все говорила, плакала и говорила…

Жила я у них дней семь. Достали они мне где-то шесть метров какого-то бело-желтого материала, да калоши купили клееные, на ферму носить. Взяла я это все и говорю: «Ну, это вместо твоей швейной машинки». И домой уехала.

У женщины, с которой мой отец жил, мужа на фронте убило. До войны он продавцом работал, были у него кое-какие вещи. Сам погиб, а вещи остались. Вот мой отец и нашел жизнь полегче.

Я продолжала работать на ферме. Брат учился, а мама тоже работала. С одеждой немного лучше стало. Справили мне батистовую расшитую юбку (сама ее сшила), юбку на лямках и еще сатиновую розовую блузку. Летом, правда, ходили еще гулять босиком. Кавалер же мой одевался хорошо. Он сам теперь ко мне приходил. Не заносился, вел себя со мной равноправно.

В октябре 1951 года его взяли в армию. Мы с ним договорились друг друга ждать. Писал он часто и красиво. Ну и я не отставала, его имя и образ всюду меня преследовали.
Вот уже полтора года прошли, а я все будто вчера его проводила, ждала. Я к тому времени подружилась с Раей Ипатовой, она тоже солдата ждала. И вот пришел на побывку ее брат. Учился он где-то в военном училище и получил назначение служить в Новосибирске. Рая и меня пригласила на вечер. Брат ее, Иван, беленький, симпатичный, воинской выправки парень со званием. Правда, не разобрала, с каким.

Вечером пошел меня проводить. В тот вечер ни сказал ни слова. А на следующий день сам пришел, принес гармошку, играл, пел. Стал мне предлагать уехать с ним в Новосибирск.
Я ему объяснила, что жду солдата. Он тоже красивый, хорошо играет и поет. Слово ему дала… Но Ваня и на следующий вечер пришел. Я почему-то почувствовала, что он очень хороший человек и решила написать письмо своему солдату.

«…Мы, были с тобой друзьями, давай так и останемся. Ты красивее меня себе возьмешь, грамотную, богатую. И мне парень находится. Я тоже пойду замуж. Что скажешь? Жду ответа».
Письмо Иван с собой унес, сбросил в ящик. Стали ждать ответа. Пришел он дней через семь в огромном склеенном конверте. Там лежал его портрет и маленькое письмо.

Пишет: «Надя! Я пришел с караула и прочитал письмо, что ты хочешь выйти замуж. Красоты твоей для меня достаточно. Я сам хлебороб. И поскольку я тебя знаю, лучше жены и нежнее матери, как ты,  для меня уже не будет. Жди. До свиданья. Твой…»

Вечером Иван снова пришел. Я ему письмо показала. Он говорит: «Смотри, ты теряешь живое. А что еще найдешь? Не возьмет он тебя. Вспомнишь. Ну что мне, идти?». Я ответила: «Да».

Иван ушел, а я осталась. Он растянул гармонь, начал играть и пошел. А я стояла и смотрела. Было грустно очень. Возможно, уходит мое счастье. В степи далеко видно. Я все стояла. Уже не слышно его, а я все стою…

А в декабре 1953 года и мой солдат вернулся. Я уже говорила, что мы жили в разных деревнях. И вот что-то долго он не идет. Сама бы побежала, да гордость мешает. И вот, наконец, увиделись.

Был он немного навеселе.
-Здорово,- говорит,- солдатка! Верно ждала.
Я смолчала.
-Замуж не вышла без меня?
А сам не подходит, ухмыляется. Обидно мне стало. Повернулась и пошла.
-Но,- крикнул вслед,- еще обижается. Телка бзыкатая!

Я думала, прибежит, приласкает, покается. А он не шел. А тут еще слухи доходить стали. Словно начал он встречаться с другими женщинами и девушками.

.Виделись мы теперь редко. Стал со мной неузнаваем. Видел же, знал мою любовь к нему, а продолжал развлекаться. Начал со мной наглеть, а я его начала постепенно ненавидеть. Ненавижу, с ума схожу. Увижу или услышу, как он себя ведёт, ненавижу!
У нас в деревне почти все мои подруги, девчата замуж вышли, а мне уже 26 лет…

Он работал шофером, как-то вез меня из своего села домой. По пути другая деревня. «Погоди,- говорит,- я родню навещу». Ушел и нет. Уже вечер, а он все задерживается. Пришел уже затемно, выпивший.
Не доехали мы километров восемь до села, остановил он машину, говорит: «Вылезай!».
Вылезла я: дождь, темень. Не стала его просить, унижаться, посчитала, что не заслужила такого обращения. Шла пешком и поклялась, что лучше останусь старой девой, чем буду жить с таким человеком. Ничем ведь ему не обязана, за что бросил меня в степи.

На следующий день пошла в кино. Про какую-то заграничную любовь показывали. Началось, а я не захотела смотреть, пошла домой. Обидно вдруг стало. Не доходя до своего дома, повстречалась с парнем. Знакомый вроде. Но не разглядывать же, не до того было… А он подошел.
— Здравствуй,- говорит,- Надя!
-Здравствуйте!
-Не узнаешь?
Пригляделась. Неужели Коля Красиков? Вместе за партой сидели. Он еще в войну, как мать его умерла, в город, в ФЗУ уехал.
-Коля… Откуда?
-Да, в городе жил, на заводе работал. А теперь вот к вам,  добровольцем, на целину…
Помолчали. Он рядом стоит.
-Что, кино нет?
Я говорю:» Мне не понравилось».
Пошли мы с ним по улице, присели у нас на лавочке.
-Давно,- говорит,-  хотел я здесь посидеть.
-Ну и что?- спрашиваю.
-Да кавалер у тебя есть.
-Нет у меня никакого кавалера

Не знаю, как так получилось, но в тот же вечер я согласилась за него замуж. А через день он сватов прислал. Свадьба была 5 мая 1957 года.

Коля очень понравился моей маме. Брат мой тогда уже в армии. Мы жили пока у мамы.

А в феврале следующего года родился у нас сынок. Нужно отдать должное врачам, которые спасли и мне, и ему жизнь. А когда мы выписывались из районной больницы, врач сказал, что у моего сына братьев и сестер не будет. Назвали мы его Васильком.

Муж у меня хороший, спокойный, не пьет, не обижает. Жили мы так до 1969 года, а потом решили ехать ближе к городу. Переехали в пригородный совхоз. Муж пошел работать механизатором. Сын уже перешел в пятый класс. Мальчик рос крепким, послушным, дома хорошо помогал. Книгами зачитывался. Воспитанием, кажется, мы и не занимались, или совсем мало занимались, кажется, сам он таким родился.

И так все эти годы жили мирно, спокойно, счастливо. Я работала в совхозе, муж на тракторе. Сын закончил восьмилетку, пошел в училище, кончил его с повышенным разрядом.

А мы с мужем решили здесь строить свой дом. Заработки хорошие, денег собрали. Все у нас получалось. Дом такой построили, как в сказке, кто ни идет, любуется. Ставни окрасили в розовую краску (на них голуби вырезаны). Углы плиткой выложили, веранда шикарная. И в доме все есть. Купили современную мебель, ковры. Мотоцикл с коляской. Сына проводили в армию, остались одни.

В доме тепло, чисто, уютно. Радости нашей конца не было. Я с работой никакой не считалась, назначили бригадиром животноводства. Часто задерживалась. Муж приходил домой раньше меня. Иду, бывало, домой, печка топится. Он ходит по дому с котенком в руках. Телевизор включен. Не можем нарадоваться на такую жизнь. Как дети.

Но радость была недолгой. В прошлую зиму, перед Новым годом, муж пришел с работы, говорит: «Ноги я очень простудил, закашлял’. Рентген прошел, сказали, что бронхит. Потом поехал в районную больницу, там подтвердили, что бронхит и бюллетень продлили. Лучше не стало, направили его в областную больницу.

А 5 января лечащий врач сказал, что мужу моему помочь не смогут. Сердце.
Муж ждал меня, хотел узнать, что скажет врач. Я вышла из кабинета и почему-то забыла его палату. Запиналась о встречных. Но силы нашла, зашла, к нему. Он ходил, при мне сел. Смотрит в глаза.
Я говорю: «Коля, все хорошо, тебе будет лучше».

В тот день исполнилось двадцать лет и восемь месяцев нашей свадьбы. Он мне поверил, мой Коля. Поел яблок, попил сока. Долго я сидела. Вышла, отбила сыну телеграмму.
Стала к нему каждый день ездить. Он все говорил: «Не езди часто, не простывай, одевайся теплее».
С того часа исчез мой сон, есть совсем перестала.

А 8 января появилась у него кислородная подушка и капельница. Правда, ходил еще. Не курил, не пил. Врач говорит: «Какой порядочный мужчина».
Девятого я у него опять была. Долго. Он сел со мной. Ни о чем не спрашивал. Ни о доме, ни о сыне. А говорит: «В моем костюме возьмешь больничный и деньги». Я говорю: «Зачем? Ты выпишешься, сам, возьмешь’. Он промолчал и мне не напоминает, что домой надо. Я собралась было идти, дошла до половины палаты. Он так на меня глядит, как будто раньше не видел. Я вернулась, села с ним рядом, говорю: «Коля, поешь что-нибудь». Он попросил кефира, я налила. Выпил глоточка два, укусил яблоко и бросил.

Потом я снова пошла. Дошла до дверей, повернулась. Он все смотрит, как никогда не смотрел. Я подошла, обняла руками его голову и поцеловала. Села, думаю, надо что-то говорить.
— Коля,- говорю,- ты сегодня меня ни о чем не спрашиваешь. Тебе хуже, наверное. Не оставляй меня, Коленька, одну. Что делать я буду. Сын себе жизнь найдет. А нам с тобой надо до старости доживать.
Он смотрит мне в глаза и говорит: » Да, Надюшка, да-да».
И все. Больше он мне ничего не сказал. Я еще посидела и пошла. У дверей еще остановилась, сказала: «До свидания». Он мне два раза кивнул головой.

Я думала, что еще встречусь с ним. Наутро поехала на рынок, купила яблок, винограду. Открыла дверь в палату, а на его койке уже другой лежит.
Я остановилась и крикнула: «Где Коля?»
Молчат. Я еще раз спросила.
Сказали мне, что умер Коля в пять часов утра, оборвалась его жизнь.

Сидела я на табуретке в палате. Слез не было. Сердце мое как кто держал щипцами. И почему-то тошнило. Люди стояли в белых халатах, что-то говорили, кажется, просили забрать его вещи. Я спросила, где он. Сказали, что в морге, но потом увезут анатомировать.

Вышла из больницы и ушла в другую сторону. Вернулась, села в автобус. И не всхлипывала, а слезы горячие лились и лились. Кто же сейчас ждет меня в этом доме красивом? И что я буду делать одна?

Сын еще не приехал. Я,  когда уходила, положила в замок записку: «Сынок, не расстраивайся, поешь. Папе лучше стало». Мне хотелось покормить его, подготовить, а сейчас руки не поднимались. Вечером сошлись соседи, плакали. Пришел друг сына, сел рядом: «Тетя Надя, крепитесь».
Ушли люди, я никого и не оставила. Никого мне не хотелось, только одной остаться.
Муж лежал в морге, а я ноченьку всю ходила, смотрела фотографии, выворачивала у его костюмов карманы. А больше ходила, причитала. Котик тоже не спал, играл, а то на колени забирался.

Утром пошла в контору просить машину. А в замке так и осталась записка «Сынок, не расстраивайся, поешь…»
Машину дали, я решила домой заехать. Дверь была открыта. Сын приехал. Прочитал записку, но поесть не успел. Зашла соседка и сказала, что отец умер.

Как открыла дверь, сын мой лежал на своей койке в шинели, лицом вниз, и плакал: Папочка ты мой, что же ты меня не дождался».
Я не знаю, откуда у меня силы взялись. Это была уже восьмая ночь, когда я совсем не спала и не ела. Обнялись мы с сыном. У меня ни слезинки.

— Сынка ты мой,- говорю,- не плачь. Не у нас одних горе. Слезами не поможешь». И так помаленьку он успокоился.
Следующим, утром приехал мой брат и мама. Брат работает директором совхоза в другом районе.

Говорят в народе: «Сам будешь хорош, и люди хороши». Я вот думаю, я, кажется, живу как и все, ничего особенного не делаю, а сколько для меня люди сделали. Животноводы деньги собрали, покупали венки. Соседи ходили в магазин, брали, что надо, готовили, я ни к чему не касалась.

Хоронили мы его тринадцатого января. Четвертый день как умер. Лежал, лицо чистое, не изболелся, кажется, красивее еще. Лет сорок шесть с половиной, не унес с собой ни единой сединки.

Только  в тот день, когда умер, пришла я домой, а в почтовом ящике было его письмо. Он написал: «Поздравляю тебя, Надя, с Новым годом. Желаю тебе крепкого здоровья и счастья на долгие годы. Трудно тебе, дорогая, сейчас одной, но ничего не сделаешь. Береги свое здоровье, оно самое главное в жизни. Целую тебя. Твой Николай».

Получены эти строки после его смерти. Я буду беречь их, сколько мне жить суждено!
Сынок уехал. Ему еще служить надо. Брат у меня очень хороший. Живут с моим  сыном как родные. Брат предлагает к нему переехать, обещает помочь. Но сын не хочет: «Знаешь, мама, здесь город рядом. У меня специальность, вернусь с армии, пойду работать, буду учиться заочно».

Отец мой и сейчас живет там, куда я к нему в свое время ездила. Мама живет со мной пока. Отца я на похороны не позвала. Он и после женился несколько раз. Несколько раз приезжал, говорил маме: «Скажи, Мария, за что я тебя бросил? Ты сама не могла меня в руках держать». А мама мне сказала: «Если он, так я уеду от тебя». И я его обратно отправила.

Опора моя сынок. Хороший сынок у меня. Ходили и ездили с ним по городу, под руку возьмет, в автобус подсадит. В глаза все заглядывает: «Мама, крепись, я не переменюсь, не брошу тебя».
Я мать, не должна, но преклоняюсь  перед своим сыном, преклоняюсь перед людьми добрыми, которые помогли мне в тяжкий час. За людей надо держаться, не бросят, спасут, помогут.

А пока стою на распутье в поединке со своим горем. Уж не знаю,  кого слушать, как поступить. Смотрю на пожелтевшую школьную фотографию. Может, вы мне поможете, ребятки.
Четвертый в первом ряду Степа Колбасин. Отличник был. Голова. Что скажешь? Молчишь. Сам умер, двух детей оставил.
И ты молчишь,, моя лучшая подружка Катя Груздева. Эх, Катя, Катенька… Аккуратная была девочка. Плясунья и певунья, любую песню могла вывести. Самая среди нас красивая… Простудилась и умерла в двадцать три года.

Нет среди нас уже семерых. А могли бы жить еще. Война, она помогла. Давно, далеко, вроде, ее годы, а все равно здесь, рядом. Нет вас, а жизнь идет дальше. Живым о живом думать. Ваши дела продолжать. Вон Иван Хомяков — лучший тракторист района. Паша Игнатьева, депутат, первая доярка.

Племя ваше растет, жить и любить начинает. Значит, жили не зря.
Я-то, первое, уже работать пошла. Среди людей легче. И второе, подожду сына.

PS. И вот захлопнута тетрадь. Рукопись моей героини оборвалась.

Я подготовил ее к печати в «Советской Сибири», но в публикации было отказано: мол, слишком большой объём, не газетный формат. Письмо — исписанная торопливым почерком ученическая тетрадь — было сдано в архив.

Сейчас, по прошествии почти пятидесяти лет, совсем другие горизонты для гласности: свобода самовыражения, интернет. И публикуя эту горячую, искреннюю исповедь, питаю слабую надежду: может, жива еще моя героиня, может, помнят и узнают ее родные, близкие, соседи и односельчане. Может, откликнутся  и помогут дописать эту подлинную историю.

Петров Владимир Андреевич

Об авторе
Родился 8 января 1949 года в селе Аплаксино Мошковского района НСО. Закончил Легостаевскую среднюю школу, Новосибирский электротехнический институт. Работал в НИИ завода «Сибэлектротяжмаш», с февраля 1976 года по февраль 2016 года в редакции областной газеты «Советская Сибирь. Ветеран труда РФ.
Четверо детей, шестеро внуков.

Просим отправлять Ваши отзывы на почту
nskveteran@yandex.ru
или оставить комментарий на страницеꜛ